Часть 1

      Сакура тяжело вздохнула и посмотрела в зеркало – отражение ее совершенно не радовало. Опухшее лицо, отекшие веки за которыми едва можно было разглядеть покрасневшие от слез глаза и общий болезненный вид. А что еще там можно увидеть, проревев пару дней в подушку? — Ну что, поздравляю тебя, дорогая, с еще одной неудачной любовью, заново разбитым сердцем и самооценкой, пробившей новое дно в душе.       Отражение моргнуло красными, натертыми веками, подозрительно блеснуло мокрыми глазами и противно хлюпнуло носом. — Так, вот давай только без слез, я вроде как все отплакала этой ночью. Соберись уже, тряпка, тебе на работу выходить скоро, ага?       Отражение кивнуло, икнуло и залилось слезами. Сакура сползла на пол, уткнулась в колени и некрасиво кривя губы разревелась снова.       На работу она пришла, опоздав на час. Извинилась перед Шизуне. Та, бросив на нее лишь один взгляд тут же отправила ее в лабораторию, категорически запретив даже заходить в смотровые или в палаты с больными, чтобы не напугала их своим видом. В лаборатории Сакура умудрилась перепутать реактивы, разлить несколько образцов крови и опрокинула автоклав со стерильными приборами. После этого ее отправили снова к Шизуне, запретив даже близко подходить к ним в ближайшие дни.       Шизуне, посмотрев на поникшую Сакуру, сжавшуюся на стуле и смотрящую перед собой пустым взглядом, тяжело вздохнула, налепила снаружи на дверь кабинета бумагу «Ушла на обед, буду через час» и заперла изнутри кабинет. После этого она покопалась в личном сейфе, долго перебирала бумаги, что-то бормоча себе под нос и ругаясь, а потом с торжествующим возгласом извлекла бутылку саке, пару простых стаканов и коробку шоколадных конфет. Водрузив все это на стол, она выразительно глянула на Сакуру и коротко сказала: — Рассказывай. Все как есть. И не вздумай врать.       Час спустя, Сакура была отправлена домой с официальным больничным, недопитой бутылкой саке и почти пустой коробкой конфет. Шизуне взяла с нее обещание, что по дороге она обязательно купит себе мороженное, что-нибудь горячее на вынос и будет много пить, желательно не только алкоголь. А главное – дождется ее и не будет делать никаких глупостей.       Выпроводив Сакуру, Шизуне быстро разобралась с самыми срочными документами, сказала секретарю что ее сегодня скорее всего не будет и пошла к Хокаге. Сразу в кабинет ей попасть не удалось, пришлось сперва основательно поцапаться с Шикамару, который категорически не хотел ее пускать к Цунаде, потому что она вот только что села наконец-то разбирать бумаги, а если он ее пропустит, то Хокаге опять забросит дела, и свалит на него все документы, а у него и без этого своей работы по горло, и вообще он забыл, что такое отдых. Поэтому нет, вот хоть клановые техники применить готов, но дверь не откроет. Но Шизуне было не остановить. Она прошептала что-то на ухо Шикамару, да так тихо, что даже чуткие уши охранников из Анбу, что стояли у дверей кабинета, расслышали лишь «Сакура» и «вопрос жизни и смерти», после чего Шикамару с кислой миной нехотя, но уступил дорогу и впустил Шизуне в кабинет.       Плотно прикрыв за собой дверь, Шизуне подошла вплотную к столу Хокаге и, глядя прямо в глаза Цунаде, прямо сказала: — Цунаде-сама, дело очень важное. Это касается Сакуры. Если мы ничего не придумаем, боюсь, все может закончится очень плохо.       Цунаде нехорошо прищурилась и кивнула ей на стул напротив. После чего, не без удовольствия сдвинула в сторону огромную кипу бумаг, смешивая все в кучу – и подписанные уже документы и лежащие на утверждение, прошения, разрешения, заявления – все смешалось в один ворох. Шизуне на мгновение ощутила укол вины перед Шикамару, которому предстояло потом заново все это сортировать, она знала – каково это, была на его месте, но быстро отмахнулась и сосредоточилась на предстоящем разговоре. — Рассказывай, что с ней случилось. — Понимаете, она сегодня на работу пришла сама не своя. Перед этим ее два дня не было на работе, она отпросилась, передала записку, что заболела, ну дело обычное, сейчас сезон простуд, поэтому я решила, что правильно, молодец, пусть дома отсидится, поправится. А тут она пришла, выглядит ужасно, я ее сразу в лабораторию отправила, чтобы никаких контактов с пациентами. Я вообще ее хотела с обеда домой отправить, но… — Шизуне! — от окрика Хокаге дрогнули стекла в шкафах, Тон-тон юркнула за огромную кадку с цветами, а сама Шизуне подскочила на стуле. — Ты пришла сюда, прорвалась через Шикамару, который клятвенно заверил меня, что в ближайшие часы ни одна живая душа не войдет в мой кабинет, пока я не подпишу все документы, и рассказываешь мне о простуде Сакуры, уверяя что это вопрос жизни и смерти?! — Нет, нет, нет! Все не так! — Шизуне отчаянно затрясла головой, проклиная свое косноязычие. — А как тогда?! Выкладывай уже наконец! Или я сама пойду искать Сакуру и разбираться, что там такое у нее стряслось! — Ни в коем случае, Цунаде-сама! Сакура меня очень просила, и я ей поклялась, что никто об этом не узнает! Это ее личный секрет! — Да что с ней такое стряслось?! Она что – беременна?! Умирает?! Что?!! — Она влюбилась. Опять. — Шизуне выдохнула, и немного замявшись, промямлила, — И снова в Учиху.       Цунаде непонимающе уставилась на свою уже взрослую подопечную, а потом как-то сдулась, осела в кресле и устало выдохнула: — Рассказывай уже, что там с ней стряслось и кому мне придется переломать ноги за свою ученицу.       К вечеру количество пустых бутылок на столе увеличилось просто до неприличного количества, но Обито не обращал на это внимание. Он был пьян. В хламину, до полного нестояния, и все-таки до желанной отключки видимо еще не хватало еще немного.       Зато присутствие Какаши у себя в квартире он заметил лишь тогда, когда тот возник у него перед глазами, усевшись на стул напротив. — Йо! А я то волновался – куда ты запропастился? Думал на миссии задерживаешься или может случилось чего. А ты тут весело время проводишь, как я посмотрю. По какому поводу загул, да еще и в гордом одиночестве?       Обито с трудом попытался сфокусироваться на своем друге, тот все никак не мог собраться в одну фигуру, множился на несколько штук, словно проклятые клоны, расплывался перед глазами и шел какой-то мутной рябью. Мотнув головой и с усилием протерев глаз, он проворчал: — Да все какбычно… ну ты пнимаешь… мляяяя… мы поговорили, и она сказала, что не любит, а я говорю – неправильно все это. Нет! – он тяжело мотнул головой, — Наборот!             Она сказала что любит, а я ей такой – неееееет, с ума что ли сошла? — Обито потряс головой и едва не свалился на пол. — А чего пьешь тогда? Раз не ты признавался? Обычно у тебя наоборот все бывает. — Да ты ничего не понимаешь, балда! Я ж люблю ее! — Да уж, — вздохнул Какаши и поморщился, прикидывая, как бы ему уговорить своего друга отложить утопление печалей в вине и лечь спать, — слава богам, я в этом ничего не понимаю. — Вот именно. Читаешь эти свои скамре… скупрез…. Скабрезные! Вот – скабрезные книжонки – там то точно никакой любви нет, одна порнуха. — Ну куда уж мне до твоих тонких душевных материй. Вставай давай, хватит уже заливать горе, ночь на дворе. Надеюсь, завтра тебе не надо идти на миссию с утра пораньше.       Какаши подхватил друга за руки, вынуждая того подняться. Нехотя, пошатываясь, Обито кое как соскреб себя со стула и поплелся за Какаши, по дроге цепляясь за все углы и сталкиваясь со всей мебелью что встречалась на пути. Три раза Какаши успевал подхватывать его, когда он опасно кренился к полу, а в конце просто уронил на кровать. Обито неловко завозился в постели, стягивая свой джонинский жилет. — А ты чего вообще пришел ко мне так поздно? — Сакуру провожал. А до этого мы в кафе засиделись допоздна. Да давай уже помогу, что ты его возишься.       Не замечая оторопело уставившегося на него Обито, он начал вытряхивать его из формы, ворочая как тряпичную куклу. Вдруг Обито крепко вцепился в него и спросил на удивление трезвым жестким голосом: — Что значит ты Сакуру провожал и в кафе с ней сидел? Вы что – встречаетесь? На свидание ходил? — Да ты что такое несешь? — Какаши наконец удалось расстегнуть несчастный жилет, он быстро стянул его с друга и отбросил в угол комнаты, куда он упал с тяжелым стуком, будто был набит кирпичами. «Он что там, утяжелители таскает, как Гай?» мелькнула мысль, но додумать ее он не успел, его снова встряхнули, сильнее даже чем в первый раз. — Так что там у тебя с Сакурой?! — Да ничего у меня с ней нет, что ты себе такое нафантазировал, пьянчужка?! Ее на миссию отправляют, надолго – на год или больше, вот Наруто и решил ей проводы устроить или типа того, собрал всех. Хотел в Ичираку, но Ино категорически отказалась, сказала, что такие дела лапшой не заедают, и я с ней согласен, честно говоря. Если бы знал, что ты в деревне, и тебя бы позвали. — Уходит значит. — Обито словно мешок рухнул на кровать, — может оно и к лучшему. А когда?       Какаши уже стоял на пороге спальни, когда его догнал вопрос. Не понимая этих расспросов, он все же послушно напряг память, вспоминая разговоры этого вечера и через пару минут выдал: — Да завтра утром вроде бы. Она кажется говорила, что вещи у нее уже собраны, так что, наверное, утром рано, как обычно. А что?       Но Обито уже храпел, благоухая на всю комнату запахом крепкого алкоголя и было непонятно, слышал он его или нет. Какаши пожал плечами и вышел, прикрыв за собой дверь.       Прыгнув на крышу последнего дома перед воротами Конохи, Обито быстро осмотрел площадку перед постом и уходящую из деревни широкую дорогу. Нигде не было ни души, не считая зевающих охранников на посту. Отдышавшись, он спрыгнул на землю, и неторопливо подошел к посту. Перекинувшись парой слов с парнями, он мельком глянул в журнал с отметками о прибывших и ушедших на миссию и увидел, что Сакура Харуно покинула деревню Коноха час назад.       Развернувшись, Обито медленно потащился обратно в деревню. На душе было дерьмово, голова нещадно болела после вчерашнего алкоголя, а в животе определенно завелся клубок змей. «Ты сам этого хотел», противно шепнул голос в голове, «так что нечего теперь рожу кривить и слезами капать. Сам же решил, что ей так лучше будет, вот и не ной». Он и не ныл. Собственно, ему было не привыкать к тому, что на душе дерьмово, сердце болит и ноет, и по своему личному дерьмометру чувствовал он себя примерно на отметке «уползти под куст и там сдохнуть».       Последний раз так плохо ему было после того как он признался наконец-то Рин в любви, а она смутилась, покраснела и сказала ему, что ей очень-очень жаль, но ей нравится другой, но зато он всегда будет ее лучшим другом. Он тогда сам стал извиняться, говорить, что все понимает, еще какую-то ерунду нес, а потом дома долго давился сухими слезами в подушку. Ну в четырнадцать-то лет такое можно даже парням.       Он потом еще влюблялся, и даже признавался девушкам, и все заканчивалось по одному сценарию: «Прости, Обито-кун, ты очень хороший, правда, но только друг. Извини». «Прости Обито-кун, давай останемся друзьями? Ты только не расстраивайся». «Ой, ты знаешь, мне на самом деле другой парень нравится, я давно хотела сказать, но все как-то не получалось». В итоге к тридцати годам он уже смирился с тем, что любовь ему не светит. Точно не в этой жизни. В этой жизни ему суждено быть Другом. Само по себе это неплохо конечно. Дружба вообще отличная штука – вот с Какаши, например, они офигенские друзья, пойдут друг за другом в любое пекло или на любую попойку. Но с девушкой ему дружить не хотелось. Девушку хотелось любить. Беречь. Ухаживать. На руках носить. Целовать до одурения. Цветы по утрам приносить свежие, полевые, пахнущие солнцем, летом и счастьем. Встречать ее после работы, идти вместе домой, ужинать чем-то простым, что они приготовят вместе. Целоваться много и долго и само собой заниматься любовью. Видимо – не судьба. От таких мыслей порой становилось так тошно, что хоть волком вой. Но он собирался – вдох – выдох, сотня приседаний на одной ноге, потом на другой, отжимания, планка и в конце десяток кругов вокруг деревни. И он снова был отличным шиноби, годным к службе на благо деревни. Не везет в любви – повезет в работе.       Да и куда ему о любви думать, если уж совсем по-честному. С его-то рожей перепаханной. Как его в одиннадцать лет Минато-сенсей из завалов выскреб живого, едва дышащего, а потом в деревне Цунаде на пару с Орочимару пересобрала заново – это вообще чудо из чудес. Вот только он после этого, как в себя пришел, да в зеркало полюбовался, чуть в окно не вышел, Какаши в последний момент поймать успел. И год после этого вообще в зеркало не заглядывал. Потом свыкся, конечно. Спасибо Рин и Какаши, не отходили тогда от него. Какаши так вообще к себе в квартиру его притащил жить, наплел что присматривать надо, и вообще у них теперь шаринганы – вместе будут тренироваться, еще какую-то чушь нес, Обито его тогда не особо слушал, больше думал о том, как он таким пугалом всю оставшуюся жизнь ходить будет. Как потом оказалось – вполне себе неплохо. Джонином стал, друзья по-прежнему были рядом. На миссии ходил, самого высокого ранга, между прочим. Только с личной жизнью не вышло. Бывает. Не может ведь так быть – чтобы во всем везло. И он это принял, смирился, и даже вроде как спокойно стало на душе. Ну дергало еще порой, словно тихий голосок внутри тихо-тихо шептал: «а вдруг? А может получится?» но так, больше по привычке.       А потом Сакура взяла и все испортила. Они как раз его день рождения отмечали, тридцать пять лет. С опозданием на месяц, но это не его вина, что всем никак не собраться было, по миссиям заняты были. В итоге наконец выбрали день, пошли барбекю есть, выпивки много было, народу толпа – не только его друзья – приятели с их выпуска из Академии, но и со своими учениками кое-кто пришел. Вот Наруто и Сакура вообще рядом с ним сидели. Потом все гулять пошли и как-то разбрелись потихоньку кто куда. Обито с Сакурой оказался. Шли вместе, болтали о всякой ерунде, он и сам не заметил, как они на тренировочной площадке оказались. Тогда то она и призналась в любви. Вот просто так взяла и прямо все сказала, глядя на него своими глазищами невозможными – наивными, честными, доверчивыми. Он в первый момент решил, что его разыгрывают, что Какаши и Генма опять придумали очередной розыгрыш дурацкий. Даже с шаринганом их по кустам высматривал. А потом понял, что не розыгрыш это. И вот эта милая, добрая, искренняя девушка перед ним правду говорит. Волнуется. Смотрит с надеждой. Верит. Ждет. И его понесло. То, что он ей тогда наговорил вспоминать не хотелось. Нет, он ей не грубил, не смеялся. Но так постарался, чтобы сразу и напрочь всю любовь из нее выбить. Сказал, что она для него всегда будет ученицей его друга. И он ей может быть только другом. А когда она спорить начала, просто сказал, что она не в его вкусе. И он предпочитает тонких, изящных брюнеток с пышной грудью, милых, тихих, ласковых. Ямато надесико, одним словом. Говорил, а сам смотрел, как она бледнеет, краснеет, как в глазах слезы плещутся, язык себе откусить хотелось, но сперва надо было договорить до конца. Чтобы больше не подходила, не думала, чтобы разлюбила сразу и навсегда, мудака такого конченного. Чтобы с корнем из сердца всю свою любовь вырвала, и надежды никакой не было, потому что не посмеет он уродством своим такой чистой и хорошей девушке всю жизнь портить.       Она убежала в слезах, а Обито пошел в магазин, скупил там спиртное на все деньги что у него были, и засел у себя в берлоге. Чтобы залить себе мозги, сердце, душу, всего себя под завязку, чтобы голова соображать перестала, и чтобы не слышать, не думать о том, что она ему тоже нравится. Очень нравится. Даже слишком.