1. Лучи солнца.

Ясные дни, когда ещё можно было не думать ни о каких проблемах, а просто наслаждаться жизнью, вдыхать воздух полной грудью и бежать, бежать навстречу папиным рукам, которые всегда поймают и закружат в объятиях. Лето 1970 года запомнилось шестилетней Соне именно таким. Отец получил путёвки на речной круиз «Москва — Астрахань», она и её мама очень обрадовались возможности путешествия по Волге. Редко удавалось выбраться куда-нибудь всей семьёй, а сейчас представился такой хороший случай. Стоя на палубе рядом с папой, девочка уцепилась ручками за поручни и смотрела вдаль, на простиравшиеся берега, усыпанные домами и деревьями. Несколько минут назад он рассказывал ей про город-герой Сталинград, который они увидят завтра. Соня любила слушать папины истории. Он знал так много интересного и постоянно учил её чему-нибудь новому. На выходных они часто читали вместе, особенно книги по военной истории. — Олеся, иди к нам, — послышался голос отца, он позвал жену, которая стояла чуть поодаль, снова думая о своём. Софья помнила, как мама болела прошлой зимой. Вся семья тогда очень волновалась, дома часто появлялся доктор, а мама становилась всё бледнее и слабее, но сейчас она выглядела намного лучше, красивая, молодая, нежная женщина. Папа очень любил, когда она смеялась над его историями о том, что натворили курсанты в училище. Мама подошла к ним, склонилась к Соне и погладила по волосам. Девочка придвинулась поближе, подняла голову, чтобы посмотреть вверх, увидеть счастливые лица родителей. Яркое солнце на секунду ослепило её, показалось, что лучи согревают кожу, дарят тепло. Соня зажмурилась и счастливо улыбнулась.

1987 год

Солнечные лучи светили так же ярко, июльская жара заполонила улицы Москвы, но Софье они уже не приносили былого чувства безмятежности и счастья. Она сидела в своей старой квартире, в которой когда-то жили бабушка с дедушкой, а позже папа с мамой, потом квартира опустела. Сейчас эти три комнаты, где Софья знала каждую потёртость на обоях, каждую книжку на полке, приносили чувство тоски по жизни, которая ушла навсегда. Даже знакомые лица на фотографиях в рамках казались чужими, дедушкину библиотеку покрыл слой пыли, мамины платья уже много лет никто не вынимал из шкафа. После увольнения мир потерял привычные краски, раньше она держалась за идею, за армию, за своих ребят, а сейчас была одна, без ясной цели и приказа. «Не одна», — подумала Софья, откинувшись на спинку потёртого дивана. Рядом с ней лежала девочка. Малышка, которую она впервые взяла на руки два месяца назад в стенах холодного роддома. Её дочка, Вера, совсем ещё маленькая, завёрнутая в тоненькую пелёнку. Малышка спала, её золотистые кудряшки, которые были довольно длинными для такой крохи, поблёскивали в лучах заходящего солнца. Она тихонько сопела, бессознательно улыбаясь чему-то во сне. «Кто будет оберегать её, если не я. У неё ведь тоже никого нет, кроме меня», — пронеслось в голове у Софьи, когда она протянула руку, чтобы поправить пелёнку. Отец Веры не знал о существовании дочки. Его звали Фёдор Светлов, умный, решительный, перспективный молодой офицер. Тоже человек из семьи военных. В первое время он понравился Софье. Фёдор вёл интересные разговоры, когда взвод останавливался на привале, выносил на плечах раненых, рискуя собой, всегда заботился о товарищах. Софья вспомнила, как он помогал старому афганцу донести корзину с виноградом до дома, из-за этого вернулся в часть позже остальных и пропустил ужин. Но Фёдор ни о чём не жалел. Он сумел расположить её к себе. Софья думала, что это была любовь. Настоящая, искренняя любовь. Наверное, Фёдор и сам так считал. На войне люди быстро сближались. Осознание того, что можно не увидеть завтрашний день, заставляло хотеть быть счастливым и любимым здесь и сейчас. Но через несколько месяцев тайных встреч вечерами и долгих разговоров у Софьи и Фёдора появились разногласия по многим вопросам, которые становились всё сильнее. Он свято верил в «интернациональный долг», его не устраивало, что Софья мыслит иначе. Она была реалисткой, видела, что каждый местный житель может скрывать пистолет за пазухой, что им здесь многие не рады. Разногласия переходили в ссоры. В последний раз увидев его перед тем, как Фёдор был переведён в другую часть, она сказала, что больше не желает знать его. Через несколько недель после этого Софья попала в плен. Потом был госпиталь, увольнение, возвращение домой. Она понимала, что действительно едва ли увидит его в ближайшие годы. Сердце от этих мыслей сдавливала ненависть, ей было жаль, что всё сложилось именно так. Малышка начала хныкать, она проснулась и проголодалась. Софья взяла её на руки и прижала к груди. Вера медленно успокоилась, услышав знакомый стук сердца. Рука матери невесомо погладила голову ребёнка, пальцы пробежались по кудряшкам. Софья на мгновение подумала о том, что её руки помнят, как перезаряжать автомат, но всё ещё не привыкли к мягкости коротеньких золотых волос. Эти руки были в шрамах, в уродливых ожогах, а сейчас держали совершенно невинного человечка, который ещё не успел сделать ничего плохого. Не успел увидеть грязь этого мира. Софья никогда не думала, что сможет не только отнимать жизни, но и дарить, что станет матерью, но судьба распорядилась иначе. Верочка была стойким бойцом, даже когда тело её матери подвергалось пыткам. Она каким-то чудом смогла выжить и родиться, хоть и слабенькой, но здоровой. Словно кто-то свыше берег её, чтобы дать Софье в тот момент, когда жизнь начала терять смысл. Вера действительно помогала своей матери держаться после того, как армия выбросила её словно отработанный механизм. Она стала новым приказом, ради которого нужно было жить. Голубые глазки смотрели на лицо мамы, изучали его, совершенно не пугаясь шрама на правой щеке. Софья видела много взглядов на свою изменившуюся кожу: Борис смотрел с состраданием и сожалением, что не был рядом, чтобы защитить, бывшие сослуживцы с тихой печалью, люди в метро, на улице, в магазине с любопытством, но чаще с отвращением. Для Веры же это просто была часть мамы. Софья поняла, что дочка никогда не увидит её без шрамов. Она встала с дивана и, держа Веру на руках, подошла к окну. Во дворе шумели дети. Она подумала, что когда-то её дочка тоже будет бегать так, играть, качаться на качелях. Солнце совсем скрылось за крышами соседних панелек и Софья задёрнула шторку, отсекая последние лучи. Вера снова заснула, сжав кулачком край маминой тельняшки.