12. Вместе в рай.

1993 год. Роанапур.

В здании было непривычно шумно. Новые рабочие ремонтировали комнаты, клеили обои, выносили старую мебель. В воздухе уже несколько дней стоял запах краски. Вера аккуратно пробиралась через кучу коробок, банок, рулонов, валиков и прочего инвентаря. Она, пригнув голову, прошмыгнула под прозрачной плёнкой, которой закрыли шкаф от капель побелки, и прошла в свою комнату. Помещение было просторным и довольно светлым. Стены здесь покрасили в нежно-персиковый цвет. Балалайка несколько дней выбирала именно этот оттенок для новой комнаты своей дочки. Ей очень хотелось, чтобы у Веры было всё самое лучшее, чтобы больше девочка не жила в окружении старой советской мебели и выцветших обоев. Вера взяла в руки шуруповёрт, который забыли рабочие, нажала на кнопку. Тяжёлый предмет моментально задрожал в её ладонях. Девочка тихо ахнула и выронила шуруповёрт. Металлическое сверло впилось в деревянный пол. Инструмент несколько секунд отчаянно подёргался, а потом замер и выключился. «Сломала! Ой, что же делать... Нужно маме рассказать. Вдруг эта штука была очень важной», — подумала Вера, присев на корточки рядом с поломанным инструментом. Она потыкала в него пальцем, несколько раз нажала на кнопку, но шуруповёрт не работал. Девочка покачала головой, встала, отряхнула подол платья от пыли и пошла искать маму.

***

Балалайка в это время была во дворе. Она, Борис, Сахаров и Ходоровский сейчас разбирались с одним неприятным типом. Владелец небольшого магазинчика на территории, подконтрольной русской мафии, как оказалось, работал на конкурентов. — Совершенно обнаглевший тип. Мы ведь предупреждали его, два раза предупреждали. Я больше не намерена терпеть. Покончим с ним, — говорила Балалайка. Вечерний ветерок трепал её волосы, собранные в высокий хвост. Погода сегодня была прекрасной, совсем не располагающей к смерти. Однако смерть существовала в этом городе перманентно. — Капитан, пристрелить его? — спросил Сахаров, прижимая к голове дёргающегося торговца пистолет. Тот совсем не понимал русского языка, но, кажется, уловил суть намерений и начал вырываться ещё сильнее. — Перестань дёргаться, сволочь, — по-английски бросила ему Балалайка. — Отпустите меня! Я не обманывал вас, я больше никогда не стану! Отпустите! — взмолился торговец. Балалайка бросила сигарету на землю и затушила каблуком туфли. Она расправила плечи, подошла к Ходоровскому и взяла у него пистолет. — Тише, зараза, тише. Нам не нужен лишний шум. С тобой мы больше дел не имеем. Прощай, — проговорила Балалайка. Пистолет в её руке описал небольшой полукруг. Она за долю секунды успела прицелиться. Палец нажал на спусковой крючок, прогремел выстрел. Тело торговца обессиленно упало на траву. Балалайка опустила пистолет. Она посмотрела на труп и внезапно осознала, что улыбается. Её губы сложились в едва заметную ухмылку, словно она была довольна произошедшим, наслаждалась этим. Балалайка поняла, что совсем не жалеет убитого человека, не ощущает к нему даже капли сочувствия. —Капитан, всё в порядке? — тихо спросил Борис. — Я становлюсь чёрствой. В Афганистане я ощущала тяжесть на душе, когда стреляла во вражеских солдат, — пробормотала Балалайка. — Просто в Афганистане всё было ясно. А здесь какая-то мешанина... Одни предатели, — сказал Ходоровский. Сахаров кинул, опустив взгляд на труп: — Да, предателей тут хоть отбавляй. — Ладно, нам пора заканчивать с этим. Ваня, Никита, позовите помощников, чтобы они убрали тело. В следующий раз постараемся не стрелять на территории дома, — сказал Борис, прервав мрачную тишину, которая уже затянулась. Он повернулся к Балалайке и добавил: — Софья Павловна, вы просили напомнить про встречу с китайцами в пять. Балалайка кивнула и медленно пошла в сторону здания. «Да, встреча с китайцами. Но сначала стоит провести хоть немного времени с Верой... От меня, должно быть, пахнет кровью. Вдруг она почувствует этот запах. Мне хочется побыть одной. Голова раскалывается от мыслей...», — подумала она.

***

Вера столкнулась с мамой в гостиной. Балалайка сидела на диване, её пальцы были прижаты к вискам, а глаза закрыты. — Мам, ты обещала поиграть со мной, помнишь? — спросила Верочка, подбежав к ней. Девочка взяла маму за руку и потянула на себя. Она хотела скорее показать ей поломанный шуруповёрт, а потом пойти вместе играть в новый конструктор. Балалайка приоткрыла один глаз. Она помнила, что обещала, но сейчас ей не хотелось никуда идти. Все эти мысли, выстрелы, жизнь, которая внедряла новые порядки. — Вера, может, ты одна пока поиграешь? — спросила Балалайка с усталым вздохом. — Нет, мне одной не хочется! Пожалуйста, пойдём вместе! — запротестовала девочка. Она запрыгнула на диван и потянулась к маме. — Вера, не начинай... И так голова болит, — ответила Балалайка. Её рука легла на плечо дочки и мягко отодвинула чуть подальше, когда Вера попыталась забраться к ней на колени. Балалайка думала не о играх. Сегодня ей предстояло ещё одно дело, ещё один выезд. Вера насупилась. Она нехотя села на другую сторону дивана, опустила голову и сложила ручки в замок. Помолчала немного, а потом тихо сказала: — Я шуруповёрт сломала. У себя в комнате. Он в пол воткнулся, там теперь трещина. Балалайка разочарованно застонала от неприятной новости и нахмурилась. — Вера, я же просила тебя быть аккуратней. Ох, вечно ты со своим маленьким любопытством попадаешь во всякие неприятности. — Я не специально... — И так понимаю. Вера ничего не ответила. Она замолчала, глядя на мамин профиль. Девочка видела, как Балалайка закрыла глаза, как веко, повреждённое шрамом, невольно дёрнулось. — Вера, ты слишком пристально на меня смотришь. Девочка встрепенулась и медленно вышла из своих размышлений. Она повернулась в сторону окна, посмотрела на верхушки пальмовых деревьев, листья которых золотил закат, а потом сказала: — Я видела, как ты убила того мужчину во дворе. Повисла неприятная мрачная тишина. Балалайка повернулась к дочке и посмотрела ей в глаза. Взгляд Верочки был грустным, но не напуганным. Она словно решила, что всё так и должно быть. — Вера, скажи мне, что именно ты видела? — спросила Балалайка обеспокоенным тоном. — Я из окна видела, как ты стреляла в какого-то дядю. Он был плохим человеком? Ты его прям насмерть, да? — спросила Верочка безо всякого страха. Её спокойствие очень напрягало Балалайку. Она притянула дочку к себе и заглянула ей в глаза, а потом медленно заговорила: — Вера, я убила его, потому что этот человек мог навредить нам. Из-за него мог бы погибнуть кто-нибудь из наших товарищей... Мне приходится убивать, чтобы сохранить жизни дорогих мне людей. По-другому невозможно, Вера. Она прервалась на мгновение, чтобы понаблюдать за реакцией дочки. Теперь Балалайка могла увидеть во взгляде Веры не только грусть, но и какую-то глубокую скорбь, болезненную печаль. — Это нехорошо, мама, не по-доброму. Мне очень не нравится, что ты стреляешь. Ты можешь не попасть в рай, если совершишь много грехов, — прошептала Вера. Балалайка обняла девочку, прижала её к своей груди. Её рука замерла на макушке Веры, а потом чуть сжала пряди волос. Если бы она могла, она хотела бы стереть из головы Веры воспоминания сегодняшнего дня. — Кто тебе рассказал про грехи и рай? — Тётя Лена такое говорила, — ответила Вера, зарываясь щёчкой поглубже в ткань пиджака. — В своей жизни я совершила много грехов, солнце. Но я никогда не совершала их от праздности и скуки. Все мои грехи связаны с желанием спасти близких, защитить то, что мне дорого. Только поэтому я мараю руки в крови, — сказала Балалайка. Но в голове поселились противоречивые мысли. Разве она не улыбалась сегодня, когда стреляла? Действительно ли ей отвратительна подобная часть работы? Рука Балалайки дрогнула в волосах дочки, когда она задумалась об этом. — Я просто боюсь, что попаду в рай, а тебя там не будет. Я не хочу быть одна... — прошептала Вера. Балалайка вздрогнула, вырвавшись из своих размышлений. Она склонила голову поближе к Вере. Пряди волос Балалайки упали на плечо девочки, смешались с её золотистыми локонами. Они были практически одного цвета. Балалайка тихо сказала: — Я всегда буду рядом с тобой, Вера. В этой жизни и после смерти тоже. — Боря мне сказал, что ты меня очень любишь и никогда не бросишь, — сказала Вера, когда почувствовала, что Балалайка молчит слишком долго. Она протянула руку, прикоснулась к новому кулону у мамы на шее. Девочке очень нравилась эта жемчужинка в форме капельки. — Боря прав. Поэтому доверяй мне, Вера. Знай, что я всё делаю ради тебя. Мне только нужно, чтобы ты была здорова и счастлива, — тихо сказала Балалайка. Она потрепала дочку по волосам, а потом аккуратно разгладила прядки, поправила ленточки. Вера чуть успокоилась. Она пока не могла понять концепцию доверия полностью, но девочка пыталась. От маминых уверенных слов ей становилось легче. Пальцы Веры отпустили кулон на шее Балалайки. Она закрыла глаза и прошептала: — От тебя пахнет чем-то приятным. — Это мои новые духи, Вера. Свежий аромат, мне такое тоже нравится, — с улыбкой на лице сказала Балалайка. — Но запах сигарет сильнее, он даже сквозь духи чувствуется, ха-ха-ха, — шутливо шепнула Вера. Балалайка кивнула. Аромат табака никогда окончательно не выветривался из её одежды. Она привыкла к этому за долгие годы, которые провела с сигаретой в руках. Однако сегодня ей хотелось, чтобы её дочка чувствовала свежий аромат цветов, а не тяжёлый запах дыма.

1992 год. Москва.

— Софья Павловна, вы когда-нибудь сомневались в своих решениях? Вопрос, заданный Екатериной, отвлёк Балалайку от размышлений о деталях очередного дела. Декабрьский вечер за окнами небольшого офиса казался таким мирным и спокойным. Люди спешили с работы домой, машины тормозили у светофоров, на тротуаре играли дети. Все они даже представить не могли, что за неприметными окнами первого этажа одного из старинных зданий города заседают преступные группировки. — Я, вообще, не склонна к сомнениям, — ответила Балалайка, стряхнув пепел в хрустальную пепельницу, которая стояла на подоконнике. Екатерина кивнула. Её губы исказились какой-то хитрой улыбкой. Она подошла ближе к Балалайке и медленно проговорила: — Это хорошо. Вы ясно мыслите, Софья Павловна. Я очень рада, что нам наконец выпала возможность поговорить наедине. — Мне казалось, что темы для разговоров на сегодня закончились. Мы ведь уже обсудили все детали касаемо дела. Уже можно попрощаться, — сказала Балалайка. Её взгляд пристально изучал Ленскую, выискивал угрозу в поведении этой женщины. — Прошу, поговорим ещё немного, Софья! — взмолилась Екатерина, сложив ладони вместе. Сквозь её обычно наигранно яркие эмоции в этот раз приглядывало нечто большее, словно она действительно хотела поговорить спросить что-то важное. Балалайка ничего не ответила, но и не ушла. Она достала из пачки ещё одну сигарету, закурила и опять посмотрела в окно, где сейчас рабочие украшали витрину магазина новогодней гирляндой. — Знаете, мне хочется кое-что понять... Узнать конкретно от вас, — начала Екатерина. Её голос стал более вкрадчивым, когда она продолжила: — В народе, в нашем обществе, существуют некоторые предрассудки, так скажем. Принято считать, что на войне женщинам не место. Среди такого большого количества мужчин женщина всегда будет как белая ворона. — К чему вы клоните? — перебила Балалайка. — Мне хотелось бы знать, как часто вы сталкивались с осуждением, когда вернулись из тех адских ущелий? Народ у нас склонен считать, что женщина на войне бесполезна, — спросила Екатерина с нотками серьёзности в голосе. Балалайка замерла, глядя на неё. Эта женщина в дорогой шубе, в кожаных сапогах и с бриллиантами на шее не стеснялась задавать ей подобные вопросы. Причём задавала их с какой-то наглой убеждённостью. Балалайке захотелось сказать «это не ваше дело», но она смогла сдержать порыв. — Люди на гражданке очень узко мыслят. Для них женщина на войне становится поводом для мерзких слухов. Они привыкли преуменьшать наши заслуги. Однако люди забывают, что женщины там пашут не меньше мужчин. Вы бы видели, сколько девчонок выполняли приказы с таким усердием и точностью, какие из парней можно только палкой выбить, — ответила Балалайка. Её глаза блестели праведным гневом. Тема оказалась невероятно болезненной. Екатерина заметила это. Она улыбнулась, словно отметила для себя что-то важное, а потом вновь заговорила: — В криминальном мире тоже женщинам нелегко. Вы бы знали, сколько раз меня называли проституткой... Некоторые мужчины в нашей организации до сих пор ненавидят меня. Они никак не могут поверить, что на мою нынешнюю должность меня возвёл только собственный труд. Но я не злюсь на них, я не могу позволить эмоциям брать контроль. — Вам не повезло с окружением. Мои товарищи, мои сослуживцы... Они никогда не смогли бы назвать меня так, — ответила Балалайка, снова возвращаясь к сигарете. В голове была куча беспорядочных мыслей. Она вспомнила, как пару месяцев назад один водитель попытался пошутить в её присутствии. Начал рассказывать пошлый анекдот. Борис, Ходоровский, Сахаров, Меньшов, Женя, Полански, Гриша — все они тогда быстро заставили паренька заткнуться, а потом извиниться. Были сложности... Конечно, были. После возвращения из Афганистана, когда родилась Вера, Балалайка изредка, но слышала перешёптывания соседей у подъезда. Отсутствие отца у девочки становилось поводом для грязных слухов. Однако Балалайке казалось, что она всё может перенести, пока есть её ребята, которые знают о ней правду. — Софья, мы с вами, можно сказать, в одной лодке. Мы обе многое пережили, но находим силы пробиваться в этом проклятом мире. Этим можно гордиться, — сказала Екатерина и мягко рассмеялась. Она провела рукой по своим тёмным волосам, поправила укладку. В её движениях было нечто такое, что раздражало Балалайку. — Мы не в одной лодке, Екатерина. Каждый двигается сам по себе. Я понимаю, что у вас тоже был тяжёлый путь. Но это не делает вас или меня какой-то особенной. Миллионы женщин каждый день сталкиваются с неуважением, а вас и меня уважает достаточно много людей. Мы явно не те, кому бы следовало жаловаться на жизнь, — ответила Балалайка. Ей не хотелось открывать душу человеку, которого она знала и видела слишком мало. «Нужно уже уходить. На улице меня ждёт Борис. Сколько мы уже разговариваем? Десять минут или двадцать?» — задумалась Балалайка. Она отошла от подоконника и взяла в руки свою сумочку, в которой лежал бумажный пакет документов. — Уже уходите, Софья? — спросила Екатерина с лёгким удивлением в голосе. — Да, меня ждут. — Была рада поговорить с вами сегодня. Надеюсь, у нас ещё будет не одна встреча, чтобы обсудить всё, о чем я так часто задумываюсь, Софья Павловна. — До свидания, — ответила Балалайка. Морозный ветерок обжёг щёки, когда она вышла на крыльцо. Борис махал ей рукой, стоя рядом с машиной. Балалайка на мгновение закрыла глаза и подумала: «Я стала встречать слишком много странных людей, которые пытаются залезть мне в душу...». А снег всё продолжал падать...

1993 год. Москва.

Вера и Миша играли в новую железную дорогу, сидя на большом мягком ковре. Маленькие вагончики шумели по железным рельсам, переезжали мосты, останавливались на станциях, поскрипывали пластиковыми колёсами. — Поезд прибывает на станцию, пассажирам приготовиться к посадке! — важным голосом произнёс Миша. Паровоз, ведомый его рукой, медленно затормозил у импровизированного перрона. Вера быстро сгребла в ладони пластиковых солдатиков и начала перекладывать их в вагончик. Девочка заботливо усадила пулемётчика с отломанной ногой на место у окошка, а потом повернулась к другу и спросила: — Куда мы их повезём, Миша? — Не знаю... Можем отвезти их в лес на учения, — предложил мальчик, почесав голову рукой. — Ой, а я не хочу, чтобы они опять маршировали! Давай они поедут на пикник? — попросила Вера. Миша, конечно, не смог отказать ей. Балалайка стояла у дверного косяка и наблюдала за детской игрой. Она улыбнулась уголками губ, когда услышала просьбу Веры. «На пикник... Кровавый пикник в горах Кабула был бы таким себе зрелищем. Хотя, почему я решила, что у них там Кабул? Может быть, Вера и Миша представляют игру в каких-нибудь рыцарей, а не думают о войне и крови. Хорошо быть пластиковым солдатиком. Бессмертным куском пластмассы», — думала она, когда смотрела, как Вера аккуратно расстилает на ковёр носовой платочек, имитируя покрывало для пикника. — Как славно они играют. Спокойные и дружные дети. Тихо сидят, не балуются даже, — послышался голос Бориса. Он подошёл к Балалайке и встал рядом с ней. Его взгляд с особой отеческой теплотой следил за Верочкой. — Да уж, умные не по годам, —пробормотала Балалайка. Она пошла на кухню и махнула головой, чтобы Борис последовал за ней. Вместе они сели за стол, Балалайка налила в кружки чай из маленького фарфорового заварника, расписанного гжельским орнаментом. Заварник был старым, у него на крышке образовалась трещина. Однако Балалайка очень любила эту вещицу, напоминающую о беззаботных днях далёкого прошлого. — Борис, о чём задумался? — Ничего особенного, Софья Павловна. Просто думаю о том, как быстро бежит жизнь, — ответил Борис. — О чём ты любил думать до армии? — внезапно спросила Балалайка. Борис с удивлением поднял голову и посмотрел на неё. Балалайка держала в руке чашку и делала маленькие глотки, чтобы не обжечься. Взгляд её был устремлён не на своего товарища, а куда-то выше, где под потолком висели часы. — Мне нравилось размышлять о литературе... В школе, когда мы читали книгу, я потом ещё долго мог думать о прочитанном. В голове почему-то откладывалось. Наверное, в юности я был довольно впечатлительным, — тихо сказал Борис. На его лице появилась лёгкая, смущённая улыбка, словно он делился с ней чем-то сокровенным. — Книги? Не думала, что у тебя такая тонкая натура, Боря, — шутливо ответила Балалайка, сверкнув глазами. Их голубой цвет всегда напоминал Борису оттенок озёра, которое он помнил из своего детства. — Да, книги, — тихо сказал Борис. Он замолчал. Чай в кружке начал остывать. Из зала доносились звуки телевизора, должно быть, Вера и Миша решили посмотреть мультфильмы. — А я раньше любила думать о героизме. Когда была девчонкой, то часто мечтала, что буду всех защищать. Схвачу меч и остановлю любых врагов, ха-ха-ха. Такой невероятно сильной себя представляла. Думала, что любую войну смогу перенести, — проговорила Балалайка. Она откинулась на спинку скрипучего стула, наполовину прикрыла глаза. Кружка больше не согревала кожу. Балалайка почувствовала, как шрам на плече неприятно сдавило. Захотелось почесать его, но она не подняла руку. — Теперь я знаю, что красивым героизм бывает только в кино. В жизни всё по-другому, в жизни твой героизм оборачивается шрамами по всему телу и запахом обгорелой кожи. Лежишь в грязи, пока тело медленно сгнивает. В жизни это некрасиво... — закончила Балалайка, расправив плечи. Что-то в её голосе говорило о том, что ей хотелось рассказать больше. Возможно, она желала открыться, но не стала этого делать. Страх показаться слишком уязвимой моментально приказывал замолчать, а Балалайка повиновалась. «Когда-нибудь она сможет рассказать мне больше. Я буду очень ждать», — решил Борис, наблюдая за прекрасными глазами-озёрами, каждую чёрточку которых он уже знал наизусть.

***

Московские улицы были особенно оживлёнными летом 1993 года. Город не спал ночами, проспекты сияли тысячами огней. Тяжёлые времена смешивались с духом новой свободы, который манил и не отпускал людей. Вера стояла у киоска с мороженым и пыталась выбрать один шарик из всего многообразия вкусов. — Девочка, решай быстрее! Ты задерживаешь очередь, — недовольным тоном бросила ей продавщица. Она смотрела на Веру сверху вниз из маленького окошка, которое со всех сторон было обклеено рекламой и этикетками различных сладостей. — Я... — замерла Вера, немного смутившись, — я хочу... Дайте одно клубничное, одно шоколадное и одно с орешками, — робко попросила она. Продавщица продолжала недовольно ворчать, пока открывала холодильник. Вскоре перед Верой появился бумажный стаканчик, в котором лежало три разноцветных шарика мороженого и маленькая одноразовая ложечка. Лицо девочки озарилось яркой улыбкой, её глаза заблестели, она уже предвкушала, каким вкусным будет этот десерт. Вера росла настоящей сладкоежкой, хотя ещё особую любовь питала к драникам со сметаной. Она моментально съела пару ложек шоколадного мороженого и вернулась к машине, где стояли Сахаров и Меньшов. Мужчины ждали возвращения Балалайки и Бориса, у которых, по поручению шефа Северина, было дело к владельцам нового ночного клуба на этой улице. — Вера, не испачкай одежду мороженым, — мягко предупредил её Сахаров, когда девочка от скуки начала подпрыгивать на месте. — Да, хорошо, — опомнившись сказала Вера. Она перестала прыгать и тихонько встала рядом с Сахаровым. Вера помолчала несколько секунд, съела ещё пару ложек мороженого, всё-таки чуть испачкала воротник своей новой блузки, а потом опять заговорила: — А когда мама с Борей вернутся? — Уже совсем скоро. Надолго это не должно растянуться, — устало ответил ей Меньшов. В его руке, как всегда, тлела сигарета. — Такое яркое здание, ну то, в которое мама с Борей ушли. Что там внутри находится? Кинотеатр, да? Наверное, поэтому стёкла тёмные! Можно мне зайти туда? — спросила Вера, ещё раз посмотрев на вход в ночной клуб. Девочка не помнила, чтобы ещё пару лет назад в городе были такие необычные места. Мир менялся с огромной скоростью. — Нет, Вера, там не кинотеатр. Детям в такие места нельзя, — сказал ей Сахаров. — Но почему? — Когда вернётся твоя мама, ты сможешь спросить у неё. — А почему ты не хочешь отвечать, дядя Ваня? — продолжала допытываться Вера. — Потому что я сам не знаю, — развёл руками Сахаров. — Врёшь! — сверкая глазами сказала Вера. — Нет, не вру, — отвечал Сахаров. Он старался не засмеяться. В такие моменты девочка казалась ему невероятно похожей на свою маму, которая тоже всегда пыталась выведать правду. — А вдруг мама не знает? — Тогда спросишь у Бори. Вера покачала головой, а потом с уверенностью заявила: — Если мама не знает, то Боря точно не знает! — Это ещё почему? — подключившись к разговору, спросил обычно молчаливый Меньшов. — Потому что мама главная! Она же капитан. Боря у неё всю информацию берёт, — задумчиво сказала Вера, чем вызвала смех у товарищей. — Да, сержант Бестужев всегда был больше наблюдателем, чем тем, кто любит действовать. Однако, Вера, я не скажу, что это плохо. Знаешь, у Бориса тоже лидерских качеств довольно много. В Афганистане иногда он вёл нас в атаку, когда капитан была занята обсуждением стратегии с остальными офицерами, — сказал Сахаров. Он положил руку Вере на голову и погладил светлые волосы, поправил бантики, которые сам когда-то подарил ей, и про себя улыбнулся, довольный тем фактом, что девочка носит почти каждый день. У Сахарова не было своих детей. Жизнь постоянно несла его куда-то вперёд, заставляя оставить позади что-то важное, ценное и дорогое сердцу. В семнадцать лет он уехал из Краснодара, где остались друзья и девочка, которая ему нравилась. Через несколько лет он встретил её в Москве. Оказалось, что та уже успела выйти замуж за их общего школьного знакомого. «Если бы я остался дома, то всё сложилось бы иначе. Далась мне эта военная карьера», — ещё долго переживал Сахаров. В Афганистане он однажды рассказал об этом Ириновской. Она тогда молча выслушала его, а потом, вместо ожидаемых слов сожаления и поддержки, сказала, что всегда нужно выбирать людей, а не место. Сахаров до сих пор помнил их тогдашний диалог. — Тебе стоило попытаться увезти её с собой, — сказала Ириновская, отряхивая свой ультрамариновый берет от песка. — Я не мог, Софья Павловна. Та девушка не захотела бы оставить родительский дом... — Тогда нужно было остаться с ней. — Но на кону было слишком много. Вы остались бы в такой ситуации? — Я бы осталась, Ваня. Если завтра мне дадут выбор: оставить моих товарищей, уехать в Москву и стать там, скажем, полковником, я сначала попытаюсь увезти вас с собой. Однако, если мои ребята захотят остаться, я откажусь от любых чинов, лишь бы быть с ними, — ответила она. В голосе юной Ириновской звучали нотки настоящей преданности. Спустя года он убедился в её словах только сильнее. Балалайка действительно всегда выбирала своих ребят, жила ради своих близких. «Спасибо, Софья Павловна, что научила нас преданности», — думал Сахаров, пока смотрел, как Вера ест мороженое. Девочка выглядела такой счастливой, Её радость передавалась и окружающим. Сахаров улыбнулся. «Вера явно возьмёт от капитана все лучшие черты характера. Она растёт хорошим человеком», — мысленно решил он. — Мама, а что там внутри? Там бассейн, да? — спросила Вера, когда Балалайка и Борис вернулись. Девочка подошла поближе к ним, любопытство в ней не угасало ни на минуту. — Почему ты решила, что там бассейн? — сказала Балалайка. Она наклонилась к дочке, достала из кармана салфетку и принялась вытирать пятно от мороженого с её щёки. Вера чуть-чуть нахмурилась, но терпеливо выждала несколько минут, пока мама отмоет её щёчку окончательно, а потом ответила: — Я видела, когда дверь приоткрылась, что там внутри ходили девушки в каких-то странных чёрных блестящих купальниках. А одна девушка танцевала даже! Правда как-то необычно танцевала... Балалайка замерла с салфеткой в руке, а потом тихо выдохнула. Ей очень хотелось засмеяться, но она смогла сдержать себя и сохранить невозмутимое выражение лица. — Нет, это не бассейн, Вера. У тех девушек такая работа, они поддерживают весёлую атмосферу, чтобы в клубе не было скучно. Некоторым взрослым подобное нравится, — спокойно ответила Балалайка с усталым вздохом, так как видела, что дочка осталась недовольна ответом и сейчас задаст ещё кучу вопросов. — Зачем взрослым смотреть на такие танцы? Это же скууучно, — спросила Вера. — Им кажется это красивым, — ответила Балалайка. В её голосе сквозило желание поскорее перевести тему. — А почему это кажется красивым? Они же почти без одежды! Лучше бы надели платья, как у принцесс, — не унималась девочка. Борис понял, что Балалайку нужно выручать из сложного разговора, поэтому быстро постарался отвлечь Веру. Он подхватил её на руки и спросил: — Ты уже ела мороженое, Верочка? Может быть, мы купим тебе ещё стаканчик? Девочка звонко рассмеялась, когда Борис подбросил её к небу, а потом уверенно поймал и покружил в своих руках. — Мороженое было! Теперь хочу чипсики! — попросила Вера. — На сегодня не полезной еды достаточно. Утром ты отказалась есть кашу, в обед воротила нос от окрошки, однако эти гадости ты всегда готова есть, — мягко поругала Балалайка, на что Вера обиженно фыркнула. К Балалайке подошёл Сахаров. Он указал кивком на машину и спросил: — Куда сейчас отправимся, капитан? Уже начинало смеркаться, но домой почему-то не хотелось. Балалайка подумала о том, что было бы неплохо провести ещё какое-то время с товарищами. Она приложила палец к подбородку и спросила: — Давайте не пару часов съездим в лесопарк? Здесь недалеко. Сегодня был напряжённый день, хочется просто отдохнуть... — Отличная идея. Стоит сменить обстановку. Мы очень давно не были на природе. Пара часов станут хорошим способом проветрить голову и отбросить напряжённые мысли, — поддержал Сахаров. «Куда вы, туда и мы, капитан», — снова подумал он.

1993 год. Роанапур.

В больничном крыле штаб-квартиры уже не стоял металлический запах крови. Две комнаты, отведённые под палаты, опустели. На койках лежали чистые белые простыни, а окна недавно открыли, чтобы впустить в помещение свежий воздух, который уничтожил бы стойкий аромат лекарств и хлорки. — Смотри, сворачиваешь вот так и нажимаешь. Дави сильнее. Если будет литься кровь, нужно нажимать так, чтобы она остановилась, — звучал серьезный голос Юры. Он терпеливо учил Веру накладывать повязку. Практиковаться девочка предложила на плюшевом зайчике. — Ему может быть больно, если слишком сильно нажимать, — прошептала Вера. Ей на секунду показалось, что глаза-пуговицы зайца наполнились слезами. — Лучше пусть твой зайчонок потерпит боль, чем умрёт от потери крови, — ответил Юра, крепко затягивая бинт и завязывая узел. Вера взяла игрушку в руки, поцеловала плюшевый лоб, а потом положила на колени и завязала концы бинта в бантик. Зайчик теперь сидел на ткани её платья. Его ушки печально повисли. — Дядя Юра, вам не грустно быть врачом? Колесников удивлённо вскинул бровь и спросил: — С чего ты взяла, что мне должно быть грустно, Вера. У меня ведь очень интересная работа. — Ну... Мне вот всегда грустно, когда я чужую кровь вижу. Вам, наверное, приходится видеть её каждый день, — пробормотала Вера. Она сняла одну ленточку со своей головы, обвязала её вокруг ручки зайчика и закрепила на шее. Игрушечный пациент теперь чувствовал себя куда комфортнее. — Кто-то должен лечить людей, Вера. Мне нравится спасать твою маму, остальных ребят тоже вырывать из рук смерти. Возможно, я не тот человек, который может рассуждать о морали, но я считаю, что поступаю вполне правильно, — сказал Юра. — А вы спасали мою маму на войне? — тихонько спросила Вера. — Спасал. Только от ожогов её лечили другие врачи. Если бы я был рядом, я бы сделал так, что её кожа зажила бы более незаметно. Шрамы стали бы светлее, — ответил Колесников. В его голосе сквозило настоящее сожаление. Эти слова засели где-то глубоко в сердце Веры. «Мамины шрамами могли бы быть светлее», — запомнила она.

***

Ближе к ночи, когда город только просыпался для своей настоящей жизни, загорался сотнями неоновых огней, Вера пришла в спальню к маме. Балалайка не собиралась ложиться спать. Она в последние дни редко проводила дома всю ночь. Постоянно нужно было ехать на переговоры, проверять заведения, подписывать документы. Почти всё это часто происходило под покровом ночи. — Ты сегодня опять уходишь? — спросила Вера, подбежав к туалетному столику с большим зеркалом, напротив которого сидела мама и подкрашивала губы красной помадой. Балалайка повернулась к ней, опустила голову, посмотрела дочке в глаза. На её лице появилась улыбка, сочетающая в себе усталость и самую глубокую нежность к этой маленькой девочке. — Да, у меня работа, Вера, — ответила Балалайка. Она поставила помаду на полочку, поднялась с пуфика и потянулась, расправляя плечи. Вера быстренько заняла её место, уселась перед зеркалом. Она несколько раз покрутила головой, придирчиво осмотрела себя со всех сторон. Девочка коснулась пальцами своих ресниц, потом потянулась рукой к Балалайке и спросила: — Мама, а можешь мне ресницы накрасить? Я хочу быть красивой. — Ты ещё слишком маленькая для косметики, Вера. К тому же ты и так красавица, — сказала ей Балалайка. — Я вовсе некрасивая. Ты посмотри, какие у меня глаза странные... Они как, не знаю, как у человека, который не сильный. Вот у тебя глазки прямые, строгие, красивые. У меня какие-то дурацкие, — прошептала Вера. Балалайку внутренне передёрнуло от этих слов. Она смотрела, как дочка с отвращением разглядывает своё отражение, и ей хотелось поскорее разбить злополучное зеркало. «Откуда у неё в голове такие мысли? Почему Вера вдруг стала думать о своей внешности в подобном ключе? Она же ребёнок... Нет, нет, я не хочу, что она уже в шесть лет выискивала в себе недостатки», — думала Балалайка. Она встала рядом с Верой, несколько секунд непрерывно посмотрела ей в глаза, а потом сказала: — А мне твои глазки очень нравятся. Они мягкие и нежные. Ты выглядишь доброй, Вера. К таким глазам люди тянутся. Всем хочется быть рядом с человеком, который смотрит на них с теплотой. — Да? — спросила Вера. Она вдруг поняла, что мама права. Люди действительно тянулись к ней. Вера вспомнила Мишу, тех детей из парка аттракционов, девочку, с которой она когда-то играла в песочнице. Все эти ребята хотели дружить с ней. — Да. Пусть твои глаза как можно дольше будут добрыми, — сказала Балалайка с уверенностью в голосе. — Мне нравятся твои шрамы, мама. Дядя Юра мне говорил, что они могли бы быть светлее. Но я считаю, что им это не нужно. Они такие, какими должны быть, — искренне сказала Вера. Балалайка почувствовала, как её сердце болезненно сжимается. «Зачем ребёнку думать об этих шрамах, о ранах...» — пронеслась в голове мысль. Она взяла Веру за руку и нежно сжала маленькую ладонь. — Хорошо, что мои шрамы тебя не пугают, солнце. Я даже рада, что ты никогда не видела меня без них, — тихо сказала Балалайка. Её пальцы крепче сжали руку Веры, пытаясь удержаться в этом моменте, уцепиться за что-то светлое, прежде чем вернуться в реальность, выйти на тёмные улицы Роанапура.