11. Кошка и море.

1993 год. Роанапур.

Морской бриз пах водорослями и влажным песком. Он окутывал, прилипал к коже. Ветер разогнал облака и полная луна осветила пирс. Балалайка чувствовала, как старые деревянные доски скрипят под каблуками. Настил был мокрым, скользким. Он возвышался над бескрайним морем. Где-то вдалеке слышалась стрельба. Рука в красной бархатной перчатке покрепче сжала ствол пистолета. Балалайка оглянулась, прижалась к деревянным перилам и медленно выдохнула. «Ну же... Появляйся, Мистер Чанг! Выходи, я всех вас перебью...» — лихорадочно думала она. Адреналин бил в голову со всей силы, оставляя лишь мысли о пистолете. Балалайка помнила, как начинался этот вечер. Последние несколько недель стычки с триадой становились слишком агрессивными, на улицах города не прекращалась стрельба. Отелю Москва здесь были не рады, ребятам приходилось зубами выгрызать себе путь. В один день ей пришло письмо от Чанга, он предлагал личную встречу. Однако посиделки в прибрежном ресторане закончились открытым огнём. Мистер Чанг и Балалайка оторвались от своих людей, судьба сама привела их на пирс, где началась настоящая дуэль.

За три часа до этого.

— Мама, мама, ты похожа на мою куколку! — раздался удивлённый возглас Веры. Балалайка спускалась вниз по лестнице на первый этаж. Борис ожидал её около выхода, другие ребята готовили машины для поездки на встречу с лидером Гонконгской Триады. Когда Бестужев увидел Балалайку в этом длинном алом платье, которое открывало плечи, а ткань переливалась тысячами мелких блёсток, он невольно улыбнулся. Верочка подскочила к маме, крепко обняла, прижалась к её ногам. Она подняла голову и тихонько спросила: — Мамочка, ты собралась на бал? — Не совсем, моя дорогая. Я иду на важную встречу в ресторан, поэтому выгляжу так непривычно. — Можно ты будешь ходить так каждый день? — попросила Вера. Она протянула пальцы и прикоснулась к перчатке на маминой руке, погладила блестящую ткань. — Каждый день не смогу, Верочка. Только по праздникам, — пошутила Балалайка. Когда мама мягко высвободилась из объятий и пошла к выходу, Вера поспешила за ней. Девочку остановила горничная, которую звали Лерой. Она и Григорий сегодня вечером обещали присмотреть за Верой. — Куда ты направилась, маленькая проказница? Забыла, что мы собирались посмотреть «Котов-аристократов»? — сказала Лера, удерживая девочку. — Но я хочу пойти с мамой! — запротестовала Вера. Она несколько раз рванулась вперёд, попыталась сделать хотя бы пару шагов. Балалайка и Борис остановились около дверей. Они слышали, как Вера продолжала кричать, вырываться. Даже Гриша не мог её успокоить. Балалайка закатила глаза и покачала головой с той самой усталой улыбкой, которая бывает у всех родителей, чьи дети часто непослушны. Она прошла назад, наклонилась к Вере, погладила её по голове и медленно сказала: — Ласточка, давай поиграем? Верочка опешила от таких слов. Мама очень редко предлагала поиграть. Девочка моргнула несколько раз, а потом кивнула. Подобную возможность она не собиралась упускать. — Мы будем играть так: я буду самым важным генералом, а ты станешь моей правой рукой. Я отдаю тебе секретный приказ... Сегодня вечером ты должна подмечать любые необычные явления и зарисовывать их. Смекаешь? Хорошо. Все эти рисунки ты покажешь генералу. Поняла, мой ценный капитан? — в голосе Балалайки звучала настоящая серьёзность, словно она отдавала очень важный приказ. — Поняла! Поняла! — радостно закивала Верочка. Ей больше не хотелось убегать. Девочка стояла, взяв Леру за руку, и смотрела, как мама уходить в тёмную ночь, а красное платье скрывается за дверью. — Я буду ждать тебя, генерал... — прошептала Вера.

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯

Балалайка напряглась. Она слышала приближающиеся шаги Чанга и невольно отходила назад, ближе к краю пирса. Ветер трепал ткань платья, взъерошивал волосы. Луна скрылась за облаками. Вновь зазвучали выстрелы. Балалайка вскинула руку, прицелилась. «Не попала...» — мелькнуло у неё в голове, когда очередная пуля пролетела в сантиметре от плеча изворотливого китайца. Он ловко обращался с двумя пистолетами, но и Балалайка была на высоте, подстрелить её оказалось очень тяжело. Балалайка отвлекалась на миг. Вскрик на русском языке не дал ей сосредоточиться. Где-то за складскими постройками слышались звуки перестрелки, её ребята пробивались вперёд, к ней. Этот миг, крошечная секунда, стал для Балалайки роковым. Она почувствовала, как ноги начинают слабеть. Тело зашаталось, словно оно потеряло любую способность выдержать свой собственный вес. Балалайка качнулась вправо, попыталась ухватиться за перила. Опустив взгляд, она увидела, как по боку разливается алое пятно. Кровь текла бурным потоком, не остановилась, лишала сил. Сдавленный стон вырвался из губ Балалайки. Земля начала медленно уходить из-под ног. Она почувствовала, как летит куда-то вниз, а холодные морские воды медленно принимают её тело, обволакивают и тянут на дно. Сознание ускользало с каждой секундой, оставляя Балалайку наедине с бесконечной темнотой.

***

— Юра! Где ты, чёрт возьми?! Быстро, готовь инструменты! Скорее, скорее! Ооо, нельзя медлить, идиоты! — голос Сахарова был похож на раскаты грома. Он первым показался на пороге. В его взгляде стоял настоящий ужас. Колесников спустился со второго этажа быстрее, чем можно было ожидать от такого вечно спокойного доктора. — Что случилось? — спросил Юра, поправляя очки на переносице. — Софья Павловна ранена, она истекает кровью! — Идиоты, как вы могли это допустить?! — прикрикнул Юра. Сахаров собирался язвительно ответить, но замер, когда открылась входная дверь. Меньшов придерживал ручку, на его лице отражалась сотня переживаний и страхов за капитана. А потом вошёл Борис... У него на руках лежала Балалайка. Она промокла насквозь, влажные волосы прилипли ко лбу, платье облепило фигуру, кровавое пятно растянулось ещё дальше. Её руки безвольно свисали, голова была запрокинута, а рот немного приоткрыт. Балалайка дышала. Хрипло, сбивчиво, отрывисто, но дышала. Борис прижимал её к себе так сильно, словно пытался отдать ей весь воздух, который находился в его груди. «Такая лёгкая... Почему Соня такая лёгкая?» — думал он, глядя на её бледное лицо, покрытое испариной. Весь этот шум донёсся до зала на первом этаже. Вера сейчас была там одна, ведь Григорий отошёл на кухню, чтобы заварить чай. Она почти уснула за просмотром мультиков, когда громкий крик Сахарова выдернул её из царства грёз. Девочка встала и медленно побрела ко входу. Ей вдруг стало плохо, сердце сжалось от дурного предчувствия. «Не иди туда. Не иди... Вернись смотреть мультики», — шептал назойливый внутренний голос. Однако Вера не остановилась, она наоборот перешла с шага на бег. Девочка чувствовала, что произошло нечто плохое, нечто ужасное. Когда Вера выбежала в коридор и увидела Бориса с мамой на руках, она остолбенела. Голубые глаза широко распахнулись, в голове что-то резко заболело. Вера ничего не видела, её взгляд был прикован лишь к струйке крови, которая стекала по платью Балалайки и пачкала руку Бориса. Тошнота накатила волной, в ушах зазвенело. Вера хотела закричать, но, вместо этого, подняла руку ко рту. Ладошка прижалась к губам. Верочка покачнулась. Она почувствовала, как из носа по пальцам начинает течь что-то тёплое. Вера вытянула руку вперёд, посмотрела на пальцы. Их покрывала алая жидкость, окутывала маленькие ноготочки, пачкала колечко, подаренное Мишей. Кровь хлынула из её носа резким потоком, попала на губы. Вера почувствовала металлический привкус у себя во рту. Вокруг всё плыло, темнело, путалось. Она уже не могла различить, где виднеется мамино кровавое платье, а где её собственная окровавленная рука. Вера упала в обморок, глухо стукнувшись туловищем о серый ковролин. Однако её маленькое тельце никто не заметил сразу. Сейчас все были сосредоточены на Балалайке. Вера лежала у стены, а кровь продолжала течь, заливая воротник платья. — Господи! Капитана срочно нужно спасать! Ужас то какой! — запричитал Григорий, который, не найдя девочку в гостиной, тоже вышел в коридор и обомлел, когда увидел Балалайку в таком состоянии. — Гриша, где Вера? Нельзя, чтобы она увидела маму сейчас, — быстро спросил у него Сахаров. — Да я и сам не знаю, Никита, — пробормотал Григорий. Он бегло огляделся по сторонами продолжил: — Наверное, она куда-то убежала... Григорий не смог закончить свою мысль. Его взгляд упал на светловолосую фигурку, которая бессознательно лежала у стены. Сахаров тоже успел заметить девочку, он мгновенно подлетел к ней и поднял на руки. Юра уже был рядом. Его пальцы быстро нащупали пульс. Он отстранился и чётко проговорил: — Спокойно. Вера жива. Обморок на фоне сильного стресса. Наверное, она успела увидеть Софью... Гриша, найди Женю, вместе окажите ребёнку первую помощь. Я приду позже. Сейчас мне нужно будет побороться за её мать, чтобы Вера не осталась сиротой.

***

Операция заняла несколько часов. Медиков, кроме Колесникова, у них практически не было. Была ещё одна медсестра, которую прислали из Москвы. Юра и она боролись за жизнь Балалайки. У них получилось. Они смогли вырвать капитана из цепких когтей смерти. Балалайка лежала на столе в наспех оборудованной операционной. Яркий свет от большого хирургического светильника падал на её тело. Юра стоял рядом, склонившись над ней, медленно накладывал швы. — Оля, подай мне зажим, — попросил он. Медсестра моргнула несколько раз, приходя в себя. Она отвела взгляд от Балалайки и вернулась к столу с инструментами. — Юрий, как вы аккуратно шов делаете. У неё ведь здесь шрам на шраме, а вы так аккуратно, чтобы рубцовую ткань не трогать, — прошептала Оля, протягивая ему зажим. Юра наклонился влево, свет от лампы бликовал на линзах очков, мешал сосредоточиться. Он завязал нить, а потом поднял голову, выпрямился. Перед ним лежала Балалайка, совершенно беззащитная в данный момент. «Сильная женщина, но всё ещё просто человек. Все мы смертны. Вот она лежит сейчас и ничего не может сделать. Любой может подойти и добить её. Однако товарищи рядом, чтобы защитить. Я буду всегда спасать её, чтобы не вышло как тогда... Почему я тогда не смог спасти...» — Юра замер. Он понял, что уже минуту стоит и смотрит на Балалайку, думая о своём. — Юрий, всё хорошо? — переспросила медсестра. Девушка подошла к нему ближе и заглянула в глаза. — Всё хорошо, Оленька, всё хорошо. Пойду позову Бориса, чтобы он помог перенести Софью в палату. Мне ещё нужно проверить Веру, ей тоже плохо стало, — пробормотал Юра, похлопав Ольгу по плечу. Девушка заметила, что его руки дрожали. Колесников пошатываясь пошёл в сторону выхода из операционной, на ходу он сбросил со своих плеч медицинский халат. — С вами всё будет в порядке? — крикнула ему вслед Оля. — Я просто устал. Тяжёлая сегодня ночка выдалась, — ответил Юра. Он остановился у двери и добавил: — Капельницу с кровью Соне обязательно поставь. Дверь операционной глухо закрылась. Колесников вышел в коридор. Он прислонился к стене, провёл рукой по лбу, снял очки, глубоко вдохнул. «Нужно идти, проверить Веру и остальных...» — сидела в голове настойчивая мысль. Колесников медленно пошёл по коридору, ночь для него ещё не заканчивалась. Борис столкнулся с Юрой у лестницы. Он был весь на нервах, ужасно переживал за Балалайку. Погода испортилась и на улице захлестал настоящий ливень. Борису это показалось дурным знаком, он поскорее подошёл к Юре, хотел убедиться, что всё в порядке. — Как она? — вырвалось у него с нескрываемым беспокойством. — Жить будет, но крови потеряла много. Борис, помоги Ольге перенести Софью в палату. Обязательно дежурных поставь, чтобы следили за её самочувствием. Однако я думаю, что в ближайшие сутки она не очнётся. — Юра, ты только обещай мне, что Софья Павловна будет, — Борис вдруг резко замолчал. Ему показалось так неправильно называть её сейчас по имени и отчеству. Ведь на операционном столе лежала не строгая товарищ капитан, Софья Павловна или Балалайка, а просто Софья, Соня, его дорогая Соня, которую он постоянно не мог защитить. Борис покачал головой и продолжил: — Обещай мне, что Соня будет жить. — Это ты мне должен такие обещания давать, Борис, — хриплым голосом ответил Колесников. Он развернулся, чтобы уйти, но остановился. Юре сегодня хотелось говорить до конца. Возможно, он сильно перенервничал во время операции или просто всё накопилось. Колесников провернулся к Борису и сказал: — Слушай, товарищ сержант, почему ты Соню не прикрыл собой? Почему она кровью истекала? Борис опешил от его вопросов. Он не был удивлён, нет... Всё это Борис спрашивал сам у себя на протяжении всей ночи, винил себя, ненавидел. Он приоткрыл рот, хотел ответить, но Юра не дал ему вставить слово и беспощадно продолжил. — Вот ты всё заботишься о ней, бегаешь вокруг да рядом. Я сегодня швы Софье накладывал, там шрам на шраме... Вот хочется спросить, где вы были? Где ты был, Боря, когда её мучали? — Я не смог быть рядом... Мы в тот день опоздали, — прошептал Борис. — Опоздали! Я тоже однажды опоздал, до сих пор себя простить не могу, — тихо ответил Юра. На секунду они оба замолчали. Борис смотрел на Колесникова, видел в его взгляде только бесконечную усталость. — Боря, если ты любишь Софью, то скажи ей об этом прямо и будь всегда рядом. Она просто женщина, ей тоже нужна помощь и поддержка. Это не она тебя должна за собой тянуть, а ты её защищать должен, — внезапно сказал Юра. — Я не смогу признаться ей, я не смею. Софья достойна лучшего, — тихо ответил Борис. Он почувствовал, что его сердце сильно заболело. Словно сама душа хотела заплакать. — Был у неё уже этот «лучший»... Ладно, некогда нам с тобой лясы точить, иди помоги Ольге, а я пойду ребёнка проверю, — проговорил Юра и махнул рукой. Он уже знал, что сказал слишком много, стоило остановиться, чтобы не пересечь чёрту. Борис смотрел, как Колесников удаляется вниз по лестнице, а в голове у него остался лишь один вопрос: «Почему я не могу быть тем, кто был бы достоин Софьи?»

1970 год. Москва.

Пионеры играли после школы в дворе. Портфели уже давно были скинуты на лавочку. Дети разбежались по площадке. Кто-то играл в догонялки, кто-то прыгал через скакалку, кто-то чертил классики. Десятилетний Федя Светлов сидел на заборе, куда забрался вместе со своими школьным другом. Мальчишки устали после футбольного матча против ребят из соседнего двора. Довольные своей победой, они отдыхали в тени девятиэтажки. — Федь, у тебя кровь из носа течёт! Слова друга оторвали Фёдора от размышлений о новом футбольном мяче, который ему обещал купить папа. Мальчик перестал болтать ногами, поднёс руку к своему носу, пальцы сразу почувствовали влагу. Федя с недоумением посмотрел на красные пятна. — Откуда она взялась? Мне же в нос мячом не попадали, — пробормотал он и полез в карман за носовым платком. — Может тебе солнце голову напекло? — тихо спросил у него друг. — Да не могло мне солнце напечь. Странно, — ответил Федя, прижимая платок к носу. Он запрокинул голову и посмотрел на небо. Взгляд зацепился за облако в форме кошки. «Красивая кошечка, как та, которых сестрёнка рисует», — подумал Федя. Но мысли быстро вернулись к крови из носа. Мальчик помнил, что недавно в больнице врач называл какой-то сложный диагноз, а мама обеспокоено качала головой. — Слушай, я вспомнил! У меня болезнь одна есть. При этой болезни может идти кровь из носа, так доктор в больнице говорил. Вегето-сосудистая дистония... Какое сложное название, правда? — сказал Федя и засмеялся. — Очень сложное! — Только ты никому не говори, что у меня кровь из носа просто так идёт. Я хочу стать солдатом. Такие глупые болячки солдату не подходят, — с настоящей серьёзностью в голосе попросил Фёдор. Он успокоился, когда друг согласно кивнул. Федя закрыл глаза и подставил голову тёплому солнышку, которое начало проникать в тень. Казалось, что вся жизнь впереди, а неприятные мелочи никогда не смогут её испортить.

1993 год. Роанапур.

— Вегето-сосудистая дистония, скорее всего. Кровь может пойти из носа на фоне стресса или слабости. Такое часто передаётся по наследству. Не опасно, жить можно, — говорил Юра, пока осматривал Верочку, которая всё ещё толком не пришла в себя. Она лежала на диване, глаза её были закрыты, кожа бледна. Девочка сбивчиво дышала и тихо плакала. Григорий сидел рядом. Он гладил Веру по голове, шептал что-то успокаивающее. — Юра, как Софья Павловна? Когда очнётся? — спросил Гриша. — Не знаю, может быть через пару часов, а может быть утром. Не переживайте, она справится, всё будет хорошо,— устало пробормотал Юра. Он сел в кресло, откинулся на спинку и сонно зевнул, прикрыв рот ладонью. Вера приподнялась на локтях, когда услышала слова о своей маме. Она медленно встала с дивана и, пошатываясь, побрела в сторону лестницы, не говоря ни слова. — Веруня, ты куда? — спросил Гриша. Он быстро нагнал её, положил руку на плечо и затормозил. — К маме, — коротко прошептала Вера. — К маме сейчас нельзя. Ей нужно отдыхать, — прикрикнул со своего места Юра. — Но мама там одна! Мамочке больно, я нужна ей! — резко ответила Вера. Она хотела вырваться из рук Григория, но тот крепко держал её, а она всё ещё была слаба, чтобы хоть немного сдвинуться с места. — Верочка, зайчонок, маме нужно прийти в себя, отдохнуть. Боря с ней, он ей поможет. Давай сейчас пойдём спать, а завтра утром первым делом к маме? — мягко предложил ей Григорий. Он опустился на корточки перед девочкой, погладил её по плечу. Вера смотрела на него и с каждой секундой её обида и раздражение медленно таяли. Девочке почему-то всегда было жалко Григория. Он часто выглядел грустным, а сегодня у него был особенно измученный вид. Вера почувствовала, что расстраивает его. — Дядя Гриша, а как я усну, если мамы не будет рядом? — прошептала она. На глазах у Верочки навернулись слёзы. Григорий подхватил её на руки, встал и пошёл наверх, на этаж, где располагалась спальня Балалайки. — Я прочитаю тебе сказку на ночь, — мягко сказал он. — Позови пожалуйста Борю. Он расскажет мне, как мамочка себя чувствует. Тогда я смогу уснуть, — попросила Вера, положив голову ему на плечо. Она обессиленно всхлипнула и слезинки всё-таки потекли по её щекам.

***

Григорий уложил Веру в кровать, посидел с ней. Через несколько минут пришёл Борис и сменил его. Он выглядел не особо хорошо, было видно, что Борису хотелось спать. Однако он даже не думал о сне. Мысли о Балалайке и Верочке занимали всю его голову. — Боря, ты был у мамы? Ей очень больно? — спросила девочка, протягивая к нему руки. Борис обнял Веру, прижал её к себе и сел на кровать, оперевшись спиной о изголовье. Его пальцы начали методично гладить спинку девочки. — Маме дали лекарство, ей сейчас не больно, Верочка. Она крепко спит, а утром проснётся и ты сможешь поговорить с ней, — тихо сказал Борис. — Мамочке, наверное, страшно там спать одной, — прошептала Вера. Она уже начинала дремать, уткнувшись лицом в пиджак Бориса. Обморок и переживания довольно сильно измотали маленькую девочку. — Она не одна, Вер. С ней сейчас Сахаров. — Это хорошо..., — сказала Вера, засыпая. Борис ещё полчаса сидел с ней на руках и смотрел в стену. Он думал о Балалайке, о том, что Юра был прав в каждом своём слове. Однако и Бориса в конце концов настиг сон. Он уснул сидя, не выпуская Верочку из рук.

***

Боль была адской. Она заставляла гореть каждый сантиметр. Балалайка прикусила губу до крови. Всё её тело словно разрывало изнутри. Боль охватила поясницу и сконцентрировалась где-то внизу живота. С каждой секундой она нарастала, становилась всё более невыносимой. Балалайка чувствовала, как её едва зажившие шрамы начинают ныть, пульсировать и жечь. Она сделала один прерывистый вдох, откинулась на спинку, собралась с силами. Последний рывок, последняя волна боли, а потом громкий детский плач, разносящийся по всему родзалу. «Девочка! Такая маленькая, но такая громкая!» — проговорила акушерка, поднимая вверх крошечное тельце. Балалайка потянулась вперёд. Боль в одно мгновение перестала иметь значение. Всё, что сейчас было важно, это младенец в руках врачей. Её ребёнок, её дочка... — Дайте... Дайте мне на неё посмотреть, — прошептала Балалайка. Она вытянула вперёд дрожащую руку. Пальцы стремились прикоснуться к малышке, которая была так близко, но так далеко. Балалайка успела заметить крошечную ручку, светлые кудряшки, маленькие ножки. Даже успела разглядеть маленькую родинку под глазом. — Я хочу её подержать... Прошу отдайте. Хоть на минуту дайте! Но акушерка не слышала её. Младенец оставался в чужих руках. Крошка плакала. Врачи удалялись куда-то далеко, комната растянулась, крики ребёнка становились тише. Все стены покрылись чем-то чёрным. Слёзы медленно застелили глаза Балалайки. Она попыталась сесть, но обессиленно упала обратно на подушку. Руки задрожали, когда она протянула их вновь и закричала: — Это моя дочка! Отдайте её мне! Отдайте! Отдайте!

⎯⎯⎯⎯⎯⎯⎯

— Отдайте... Отдайте! Балалайка открыла глаза. Она увидела склонившегося над ней Сахарова, который поправлял капельницу. Он показался ей намного старее, чем был до этого. Словно товарищ успел состариться на несколько лет за один вечер. Сахаров заметил её взгляд, улыбка мгновенно озарила его лицо. Он опустил капельницу и радостно проговорил: — Вы очнулись, Софья Павловна! Как вы себя чувствуете? Я сейчас позову остальных! Балалайка закрыла глаза. В голове пронеслась вереница воспоминаний: Чанг, выстрел, морская вода, катер, темнокожий мужчина затаскивает её на борт, ему помогает девушка с татуировкой, потом провал в памяти, знакомые руки Бориса, шум, крики... — Ваня, я что-нибудь говорила, пока отходила от наркоза? — тихо спросила Балалайка. — Да, капитан. Вы просили вам что-то отдать. — А что именно я просила? — Не знаю, — пожал плечами Сахаров, —может быть в кошмаре у вас отняли винтовку? Балалайка хрипло рассмеялась. Она перевела взгляд с товарища на капельницу, а потом повернула голову в сторону двери с надеждой, что сейчас она откроется, а на пороге будет стоять Вера. — Да, я, наверное, просила винтовку, — прошептала она.

***

Дождь не прекращался и на следующий день. Серые облака заволокли небосвод. Капли барабанили по стёклам, ветер бился о каменные стены отеля. Однако в палате Балалайки царило особое настроение, куда более веселое, чем могло показаться. — Мамочка, а тебе разрезали бок? — спрашивала Вера. Она придвинула тяжёлый стул к маминой кровати и села рядом, обхватив колени руками. — Да, Вера. Довольно неприятное мероприятие, — ответила Балалайка. У неё на лице была усталая, немного измученная улыбка, но она старалась улыбаться, чтобы дочка не переживала. — Покажи! — попросила Вера и наклонилась ближе. Балалайка покачала головой. Она вздохнула и поднесла руку к ткани больничной одежды, приподняла её. На левом боку виднелось несколько слоёв бинтов, крепко прижатых к коже. Было видно, что Балалайке любое движение давалось тяжело. Она поморщилась от боли, когда опустила руку обратно. — Больно? — шёпотом спросила Вера. — Уже нет, — соврала Балалайка. Она жестом подозвала дочку ближе, дождалась, когда Верочка наклонится к ней, а затем невесомо поцеловала в лоб. Девочка от заулыбалась, от этой улыбки Балалайке стало немного легче. — Мамочка, а когда ты сможешь встать, и мы пойдём гулять? — тихонько спросила Вера. Она аккуратно взяла в руки край одеяла и бережно укрыла мамин бок. «Одеялко может помочь вылечить ранку», — подумала девочка. Ей вспомнилось лоскутное одеяло, которое осталось дома в Москве. Она хотела, чтобы это одеяло сейчас было рядом, могло согреть маму так же, как согревало её в зимние морозы. — Через неделю я буду бегать, Вера, — шутливо сказала Балалайка. Она хотела встать поскорее. Город не мог ждать, пока ей станет легче, Чанг и другие враги не спали. А ещё предстояло поблагодарить тех людей, которые её спасли. Борис сегодня утром передал Балалайке новую информацию. Она уже знала, что её спасли ребята из компании «Лагуна». — А что ты будешь делать всю эту неделю? — у Веры в голове с трудом укладывалось, как мама может лежать в кровати целую неделю. Балалайка постоянно чем-то занималась, она никогда не сидела без дела. Вера, вообще, с трудом могла вспомнить, когда видела болеющей. Она даже простуду сносила на ногах. — Буду заниматься бумажной работой... Я не смогу просто валяться здесь, на мне слишком большая ответственность, — тихо сказала Балалайка. Она почувствовала, что голова снова начинает болеть. Виски сдавливало, перед глазами на секунду появились тёмные пятна. Вера протянула руку и взяла мамину кисть своими пальцами. Она придвинула ладонь к себе поближе, прижалась щекой к знакомым пальцам. Девочка медленно заговорила: — Мамочка, я очень за тебя боялась... Я даже в обморок упала, когда увидела тебя с ранами. Балалайка замерла. Сердце пропустило удар. Она не знала, что у дочки был обморок, ребята намеренно скрыли это от неё, не хотели лишний раз волновать после операции. Скрипя зубами от боли, Балалайка постаралась сесть. Она смогла немного приподняться, опереться на подушку и притянуть Веру к себе, на кровать. — Ласточка, у тебя сейчас болит голова? Как ты себя чувствуешь? Кровь из носа была? Ну, не молчи, Верочка. Почему Борис, Ваня, Юра не сказали мне? — поток вопросов не прекращался. Балалайка крепко держала дочку в своих руках, гладила её по голове. Собственная боль сейчас не имела никакого значения, куда важнее был её ребёнок. — Всё хорошо, мама. Дядя Юра меня осмотрел, сказал, что я буду жить ещё долго, — тихонько сказала Вера. Она легла рядом, положила голову маме на колени и закрыла глаза. — Они должны были рассказать мне об этом. При чём рассказать как можно скорее. Ничего... Вот придёт сюда Юра, я ему устрою, — пробормотала Балалайка с нескрываемым возмущением в голосе. — Ты только не ругай никого, пожалуйста... Юра хороший и Боря хороший. Они все хорошие. Просто мне плохо стало, они в этом не виноваты, мамочка, — тихонько прошептала Вера. Девочка устала от всех переживаний, её медленно клонило в сон. Она зевнула и потихоньку начала засыпать. Балалайка ещё долго сидела, смотрела на свою дочку, на её светлую голову. Руки перебирали волосы, это занятие успокаивало, давало почувствовать, что Вера рядом. Вот она здесь лежит. Живая, целая, такая маленькая и беззащитная. «Возможно, переезд в Роанапур станет моей самой большой ошибкой... Мне нужно было подумать дважды, прежде чем решиться на такой шаг. Смогу ли я защитить их всех? Смогу ли уберечь Веру?» — мысли не давали расслабиться и отдохнуть. За окном с криком пролетала чайка. Балалайка повернулась на звук. Дождь уже стих, и теперь яркое солнце било ей в глаза. Балалайка опять задумалась: «Почему я проиграла Чангу? Я была недостаточно быстрой? Чего мне не хватило? Если так будет продолжаться, то я быстро стану никчёмной и бесполезной. Я очень виновата перед ребятами. Однако особо я виновата перед Верой. Из-за моей слабости ей стало плохо». Балалайка опустила голову, закрыла глаза. Она чувствовала себя предательницей, которая подставила самых близких людей. «Мне нельзя допустить, чтобы такое повторилось. Нужно стать ещё сильнее, суметь защитить тех, кто мне дорог», — мысленно решила она. Это обещание Балалайка покрутила в голове ещё несколько раз, желая наверняка запомнить, сдержать его при любом раскладе.

***

Прошло десять дней с момента злополучной перестрелки на пирсе. Балалайка за это время успела несколько восстановиться. При помощи своего нового знакомого из компании «Лагуна», который спас её той ночью, она смогла встретиться с Чангом на нейтральной территории. У них получилось достичь некоторых договоренностей, но положение всё равно оставалось шатким. Зато с Датчем отношения выстраивались неплохие. Балалайка быстро смекнула, что Лагуну можно будет нанимать для своих целей. Жаркое солнце клонилось к закату. Во дворе Отеля Москва царила спокойная, практически домашняя атмосфера. Балалайка стояла у стены, рядом с ней расположился Борис. Они наблюдали за Верой. Девочка сейчас сидела на корточках, в руках у неё были цветные мелки. На дорожке, уложенной крупной плиткой, она уже успела нарисовать большую синюю кошку. У кошки было только три лапы (Вера забыла нарисовать четвёртую), пышный хвост в зелёный горошек и невероятно длинные усы. Потом детская ручка ловко дорисовала рядом с кошкой большое голубое пятно, а сверху подписала кривыми буквами: «Море». На дорожке лежала новенькая Барби, и Вера иногда отвлеклась от рисования, чтобы взять в руку куклу, пригладить её платье и что-то прошептать в пластиковое ушко. — Завтра нужно будет объехать торговцев с южной части квартала. Поговорить с ними, заключить соглашение. Пусть они платят нам за возможность вести дела на нашей территории, — сказала Балалайка. Она взяла сигару, обрезала кончик и затянулась. Борис неодобрительно следил за её действиями. У него в голове вдруг промелькнула мысль, что Балалайка куда быстрее могла бы восстановиться, если бы меньше курила. Он смотрел, как элегантно она зажимает сигару между пальцами, как её губы, подкрашенные розовой помадой, приоткрываются, чтобы выпустить дым. — Софья Павловна, вы стали курить куда больше в последнее время. Вам бы пока отказаться от сигар, после операции так мало времени прошло... — мягко начал Борис. Она почти сразу прервала его: — Я курю уже больше десяти лет. Думаешь, мне так легко бросить? — Но бросала ведь. Балалайка нахмурилась и закрыла глаза. Бросала... Она не курила какое-то время до рождения Веры и где-то год после рождения. Ради малышки Балалайка пошла на это, в доме тогда не было ни одной сигареты. Но потом Вера подросла, перестала зависеть от материнского организма. Балалайка вернулась к сигаретам с утроенной силой, они стали спасением в тяжёлые моменты нервного напряжения. — Я бросала, так как это напрямую могло навредить дочке. Больше подобной возможности не будет. Вера навсегда останется моим первым и единственным ребёнком, — вдруг сказала Балалайка. Она сама не ожидала от себя такой откровенности. Обычно она сохраняла некоторую дистанцию даже в разговорах с Борисом. — Почему, Софья Павловна? — тихо спросил Борис. — Потому что я больше не хочу детей. Есть женщины, которые созданы для материнства, которые живут этим. Мне кажется, что я не такая, что я плохая мать. Я никогда не думала, что стану матерью... Но я не жалею. Вера — чудо, которое спасло меня в тот момент, когда я утратила желание жить. Чудо должно быть одно, Борис. Нельзя просить у судьбы слишком много. Мне моей Верочки достаточно. Больше я не хочу, больше и не нужно, — ответила Балалайка. Начало темнеть. За разговором время пролетело незаметно. Балалайка затушила сигарету и пошла в сторону Веры, чуть прихрамывая. Бок всё ещё болел, бинты неприятно давили. — Про торговцев не забудь, Боря. Если не захотят слушаться, доставайте оружие. Мы никого жалеть не станем. Ликвидируем всех, кто встанет на пути. Только не допусти потерь среди своих, — повернувшись, сказала Балалайка. Ей хотелось, чтобы разговор закончился на привычной деловой ноте, чтобы Борис поскорее забыл о её словах. Бестужев кивнул. Он посмотрел на маленькую фигурку Веры, которая уже бежала к маме, заметил, как Балалайка улыбнулась, склонив голову к дочке. «Ты хорошая мать, Соня. Я уверен, что Верочка со мной согласна. Она вырастет и через много лет будет тебе благодарна», — подумал он. Борис решил: когда-нибудь он скажет ей это вслух. Много всего скажет.