Королева Попрошаек

Гроза разыгралась не на шутку. Ливень застилал мир серой стеной, грязные потоки струились по улицам. Протянутое на верёвках бельё трепал ветер. Кто-то кричал чтоб его быстрее убрали. Гарретт двигался сам не зная куда, лишь стараясь не привлекать внимания, но его сгорбленная фигура в отяжелевшем от воды плаще никого особо не интересовала. Ноги сами несли, петляя по знакомым и незнакомым переулкам, мимо запертых лавок с забитыми ставнями, граффити озарённых на стенах, пустующего скотного двора. Великая река кипела и пенилась, вздымая волны. Остановившись, он смотрел на тёмную воду, с грохотом несущуюся к морю, унося городской мусор прочь. Ветвистая молния прорезала небо пополам, оглушительный грохот разорвал воздух. Прошёл через заболоченный переулок, затем под аркой, где, несмотря на дождь, кто-то жарил рыбу. Узенькая, изломанная улочка меж обшарпанных домов вывела его к скверу. Деревья гнулись под ветром, листья трепетали, срываясь с веток. Здесь мальчик по имени Гарретт когда-то ночевал, до того, как попрошайки привели его к ней. Дорожка едва угадывалась по остаткам гравия, но он знал её и так. Каменная ограда, покосившиеся ворота, тропинка, ведущая вниз, к старой полуразрушенной часовне. Гарретт ступил на каменные плиты, усыпанные мусором и опавшими листьями. В глубине, под остатками крыши, горел маленький, жалкий огонёк. Несколько фигур сидели вокруг, делясь чем-то съестным. Они посмотрели на вошедшего, но никто не сделал движения, чтобы его остановить. Здесь он был своим. Или, по крайней мере, его знали. Стряхнув с себя лишнюю воду, он отжал края плаща и сделал шаг внутрь. Тихие разговоры нищих по углам лестницы были оживлённее, чем обычно. Знакомые с детства запахи сырости, крыс, грязного тряпья на таких же грязных телах и дым трав, покрывавший всё остальное. В глубине, у огня, среди множества свечей, сидела старая королева. Когда-то дорогое платье покрывала ветхая, полосатая шаль. На плечах раскинулся меховой лисий воротник в котором, свернувшись клубочком, дремала крыса. Она пила чай, держа блюдце в руке. — Гроза ещё не кончилась. Но дышится уже легче. Сырой воздух крипты приятно холодил лицо, Гарретт направился к огню, не сводя с неё глаз. Всё в облике Королевы было таким же, как в его воспоминаниях, но теперь, с новым зрением, выделялось ещё острее. Седые волосы, уложенные в изящную высокую причёску. Тяжёлые круглые серьги, похожие на старинные монеты с аметистовыми каплями, особенно яркими и глубокими после влияния Ирори. На ажурном ожерелье из чёрного кружева покоился крупный кулон из слоновой кости, который он часто рассматривал в детстве – профиль девушки с распущенными волосами, которые словно светились, тая в глубине. Тогда он казался ему почти магическим. — Удобный момент, чтобы подумать, — сказал он тихо, больше себе, чем ей. На столике рядом с рубиново-красным креслом, стояла пустая чашка. Она подняла свободную руку, указав стул напротив. Взяла узорный чайник. — И послушать то, что внутри, — глаза, такие же белые, как и кулон, смотрели прямо в него с изборождённого морщинами лица, в обрамлении чёрного макияжа. Тяжёлый плащ давил на плечи. Мокрый, холодный. Он сел, приспустив капюшон, провёл рукой по мокрым волосам. Пар от чашки завился тёплым облаком между ними. Пространство вокруг казалось странно уютным, несмотря разруху. Ветер всё ещё выл где-то наверху, но здесь, в глубине, было тихо. Среди тлеющих углей и сотен свечей, мир замирал. Руки сами нашли путь к чашке. Тёплая, она прогревала ладони, передавая тепло сквозь влажные перчатки. — Ты когда-то рассказывала истории... — Ты хочешь, чтобы я снова рассказывала сказки, пока ты убегаешь от себя? — Королева Попрошаек насмешливо приподняла брови. Он хотел было возразить, но осёкся. Спорить было глупо, а ирония в её голосе была совершенно очевидной и заслуженной. Чашка вернулась на стол. — Ты знаешь, во что я ввязался? — Лучше многих, — она поставила блюдце на столик, показав ему сухую хрупкую руку, на которой сиял до боли знакомый перстень. — К нему приходят те, кто стоит на перепутье. В твоём же случае, он сам стал этой развилкой. Всё перевернулось с ног на голову. Он не сводил взгляд с рубина. Тот же, что на руке Брока. Айрис. Кевина. Ложный? Настоящий? Неважно. Он был символом. И он был у неё. — Ты... одна из них, — Гарретт встал из-за стола, отходя дальше. Как долго оно было у неё? Все эти годы? Всё это время... Возможно, всю его жизнь. — Я не просил об этом. Слепые глаза, невидящие и всё же такие проницательные, смотрели прямо в него. — Не просил. И не должен был получить. Но оказался вплетён. Вопрос в том, хочешь ли ты ткать узор или вырвать свою нить обратно? Гарретт медленно провёл рукой по лицу, сделав пару шагов в сторону выхода. Все эти годы, слушая её сказки и загадки... Все эти наставления, руководства, тонкие намёки на то, что существует нечто большее. Мир оказался намного теснее, чем он думал. Ступни застыли на каменном полу. Ответ пришёл сам, тихо и ясно. — Не знаю, — он опустил глаза на свой пустой палец. — Даже если бы захотел. Королева Попрошаек тихо вздохнула и поднялась, опираясь на подлокотники. Крыса на её плече пискнула, недовольно перебираясь вглубь мехового воротника, где снова затихла. — Когда-то давным-давно был ритм, бьющийся в сердце, пра-гармония, когда вещи существуют в совершенной синхронности друг с другом. — начала она, её голос стал глубоким, как сама древность, к которой она обращалась. — Ещё до того, как первый человек зажёг костёр, земля уже дышала им. Он жил в вое волков, в биении копыт бегущего стада, в косяках рыб, сворачивающих в едином порыве. Она медленно прошла к ближайшей стене, касаясь её холодной поверхности. — Потом появились люди. И со временем этот первородный ритм стал меняться, наполняться их эхом. Когда голоса сливались в песне, рождалось нечто большее, чем они сами. Единение, сопричастность. Он зажигал огонь творчества. Сгорбленная фигура темнела на фоне сотен мерцающих огней. Гарретт прислонился к колонне, скрестив руки. Часовня словно исчезла. Перед ним была история, более древняя и значимая, чем он мог себе представить. — Но некоторые решили, что им этого мало. Они захотели её подчинить, усилить, захватить. И начали собирать, забирая у тех, в ком она горела ярче всего. Кровь тысяч и тысяч поэтов, музыкантов, мастеровых. Сжимали, выпаривали, вычищали. Пока не собрали саму суть их огня в кристалл. Где-то внутри дух сжался, словно всё ещё переживая отголоски той боли. Легенда, которую он с интересом слушал в детстве, представала в новом, горьком свете. — Они не знали, что песня, пойманная в камень, может ожить. Так появился тот, кто называет себя Ирори. Но вместо того, чтобы мстить, он... сумел договориться. Юный маг был одним из многих, кто надевал перстень ради силы, но первым, кто решил отдать что-то взамен. От него пошёл Рубиновый Конклав – союз тех, кто хотел нести свет. Это было очень-очень много лет назад. "И сколько ещё таких, как она, разбросано по городу?" Камень под ногами стал ненадёжным. Вор опустился на пол, прислонившись спиной к прохладному камню. Оказалось, Конклав занимался этим не одну сотню лет. А он, Гарретт, вор, привыкший действовать из тени, внезапно стал частью этого. По воле случая и своих собственных решений. — И что теперь? Королева Попрошаек неспешно вернулась к своему креслу. Тёплый свет мягко ложился на её изборождённое морщинами лицо. — Ты сам знаешь ответ, Гарретт. Просто ещё не решился его принять. Он долго смотрел на пол, на свои потрёпанные перчатки. Обычно решение приходило быстро – либо кража, либо уход. Теперь... Пальцы потёрлись друг о друга, стирая невидимую грязь. — Ответ, — едва слышно выдохнул он. Вновь и вновь мысли возвращались к Броку и Найджелу. К чувствам, которые он старался заглушить. К поворотному решению, которое принял, стоя на трубе. Подняв глаза на Королеву, он произнёс твёрже: — Кто я, если не вор. Её лицо было спокойным, почти нежным, но в глазах горела непреклонная твёрдость. — Вся твоя жизнь была длинной ночью, где ты крал искры у других, чтобы немного согреться, — она подняла руку, и, казалось, протянула к нему через всё пространство крипты. — А теперь перед тобой горит целый костёр. И ты мнёшься, не зная, подойти и погреть руки или продолжать хвататься за холодные угольки? Тихий, хриплый смешок прозвучал неожиданно надтреснуто. — Что-то не люблю, когда меня читают, как открытую книгу. Он провёл рукой по высохшим волосам. Встал, отряхиваясь. — Ладно, — он произнёс это больше для себя, глядя не на неё, а куда-то в тень под сводами. Потом перевёл взгляд обратно. — Но... прежде чем уйти... Просто скажи... все твои истории были правдой? — Хочешь снова послушать историю о Трикстере и воре? — хитро сощурилась она. Медленно, непроизвольно, губы расплылись в кривой, почти мальчишечьей улыбке. — Нет. Пожалуй, не сейчас. Повернувшись спиной к уютному свету и тишине крипты, он ступил в бушующую ночь. Ветер нёс брызги и холод. Но внутри бушевало уже нечто иное. Он ещё не знал, что будет делать, но знал, что не вернётся к Бассо. И, возможно, не вернётся к себе прежнему.