Номер 214

***

Мотели всегда казались слишком тихими. Не сами здания — к ним давно выработалась привычка. Именно тишина. Та, что повисает в воздухе после того, как глохнет двигатель. Вывеска над входом лениво мигала: VACANCY. Буква «С» не горела, превращая слово в неровное «VA ANCY». Влажный воздух просачивался через приоткрытое окно машины — пахло мокрым деревом, старым асфальтом… и чем-то металлическим. Неприятный, знакомый запах, который оседал в горле. Природа вокруг вызывала восхищение и страх. Где то за мотелем есть небольшой родник, который по ночам журчит громче обычного. Это журчание расслабляет, а днём уталяет жажду тех, кто гуляет по парку, который тоже находится за мотелем. Этот мотель мне знаком. Когда я была младше, мы с отцом оставались здесь, на моей первой охоте. Я бегала по парку и ладонями ловила бабочек, таких маленьких и невероятно красивых. А из родника набирала воду в отцовскую флягу, и когда вместо крепкого напитка он пил свежую родниковую воду, он явно не был рад. Почти все мотели, в которых я была, отпечатались в моей памяти навечно, и когда я возвращаюсь в них, на душе становится гораздо спокойнее. Отвлекаясь от ностальгии, я продолжаю работать. Сумка легла на плечо, дробовик — в чехле за спиной. Движения получались быстрые и резкие. Мотель выглядел уставшим от собственной жизни: выцветшие стены, тёмные окна, ни одного силуэта за шторами… Слишком спокойно, как и раньше. Номер 214. Ключ повернулся с сухим щелчком. Сначала я толкнула дверь носком ботинка, после чего раздался жалобный скрип. Внутри пахло дешёвым освежителем, сладким и липким, словно он отчаянно пытался скрыть годы сырости. Осмотр занял секунды. Левый угол — пусто. Шкаф — перекошенная дверца, внутри никого. Зеркало висело криво над грязной раковиной, из крана капала вода. На мгновение взгляд задержался на отражении. Тёмные волосы выбились из хвоста, поэтому я неуверенно прилизала их быстрым движением руки и, подмигнув себе, двинулась дальше. Заприметив место, где можно спокойно расположиться, медлить я не стала. Папка с вырезками легла на кровать, и я —рядом с ними. После тяжёлого дня спина ужасно ныла, это заставило меня начать лениво потягиваться и мычать от слабой боли в позвоночнике. Рация тихо треснула. Я вздрогнула и повернула голову. — Заселилась? — голос отца звучал хрипло. — Да. Место странное. Короткая пауза… — Что именно? Пальцы скользнули по пыльной поверхности покрывала, нащупывая мелкие прожоги от сигареты. — Воняет. Прямо как в твоей машине, по родному даже. Я криво усмехнулась и взяла рацию в другую руку. — Не лезь одна, — наконец сказал он. Я цокнула языком и закатила глаза недовольно. — Сама разберусь, пап. Выключив рацию, я подняла взгляд. Глаза пробежались по месту. Коридор встретил тусклым, жёлтым светом. Ковёр под ногами был тёмно-красным, с разводами, которые при желании можно было принять за что угодно. Ну и мерзость. Медленно поднявшись с кровати, я двинулась по номеру. В конце коридора дверь пожарного выхода стояла приоткрытой — всего на пару сантиметров. Шаг замедлился сам собой. Внутри появилось напряжение, интуиция внутри кричала, что я не в безопасности. Дробовик лёг в руки уверенно. Металл был холодным, надёжным. Я делаю шаг, следом — ещё один. Тишина давила на уши. Даже лампы, казалось, перестали гудеть. Когда до двери оставалось всего несколько метров… …позади, в глубине коридора, раздался тихий щелчок. — Черт. Тело замерло раньше, чем пришла мысль. Без резких движений последовал медленный выдох. Дробовик начал плавно разворачиваться назад. Если это ветер, будет крайне неловко, а если нет… Тень в стекле дрогнула — не от света. Она двигалась. Это очень—очень плохо. В глубине коридора послышалось тяжёлое, влажное дыхание. Металлический запах усилился — теперь в нём отчётливо чувствовалась кровь. Я глубоко вздохнула, и пальцы крепче сжали дробовик. Из полумрака выступила фигура… Человек? Сгорбленный, неровный, но вдруг: Пальцы вытянулись, кожа на руках натянулась, и ногти с болезненным треском прорвали плоть, превращаясь в длинные, изогнутые когти. Челюсть дёрнулась, и из-под губ показались удлинённые клыки, влажные от слюны. Глаза вспыхнули жёлтым, зрачки сузились в хищные щели. Это Вервольф. Тварь начала скалится и рванула вперёд. Выстрел ударил по коридору. Серебряная дробь вспыхнула короткими искрами в жёлтом свете ламп. Вервольф дёрнулся в воздухе, и, увы, я не попала в сердце. Он взревел от боли, хватаясь рукой за плечо, но позже снова пошёл вперёд, припадая на одно плечо. Вот мразь. Снова вспышка серебряной дроби. Вервольф успел налететь на меня, и когти полоснули по боку, но в этот раз я не промахнулась… Точно в сердце прилетела серебряная пуля. Я тяжело выдохнула и пальцами впилась в раненый бок. Тело твари обмякло и рухнуло рядом, я оттолкнула от себя побеждённого и попыталась встать. Рана была не глубокая, поэтому боль можно было легко стерпеть. Тишина накрыла куполом номер, единственное, что можно было услышать— мои тяжёлые вздохи. Не удержавшись, я слабо пнула в бок нападающего. И в этот момент дверь пожарного выхода распахнулась с грохотом, и в проёме появился мужчина. Я вжалась в стену и устало направила дробовик в его сторону. Высокий, широкоплечий, в потёртой кожаной куртке. В руках — тоже дробовик. Его взгляд быстро прошёлся по коридору, и по тому, что происходило в нём. Заметив меня, оружие в его руках медленно опустилось. В его глазах мелькнуло одобрение и…как будто уважение. — Ну надо же… — тихо выдохнул он и почесал затылок. — извините, вы кто? Прохрипела я, не отводя оружия. Мужчина улыбнулся криво и вытянул руку вверх, показывая, что не тронет. — знакомый твоего отца, Джон. Он кивнул на тушу вервольфа. — похоже совсем немного опоздал на помощь. Я покачала головой в ответ и медленно положила оружие на пол. Было немного неловко стоять с окровавленным боком возле трупа и глупо хлопать глазками.

***

Запах антисептика завис в воздухе. Я откинулась на спинку стула, который иногда поскрипывал от моих движений. Бок под плотным слоем бинта неприятно тянул при каждом вдохе, но острая боль уже ушла, оставив после себя только глухую, терпимую тяжесть. На столе стояли две бутылки тёмного пива, а жёлтый свет настольной лампы разрезал полумрак комнаты, оставляя углы в мягкой тени. За окном лениво моросил дождь; редкие капли тихо постукивали по стеклу, задавая размеренный ритм. Напротив сидел Джон, явно уставший.Бутылка пива медленно покачивалась в его пальцах, пока он говорил — негромко, ровно, будто пересказывал старую, давно заученную историю. — …твой отец тогда полез в гнездо вампиров один… Ну, его любимое дело лезть в конкретную жопу. Я внимательно слушала рассказ, потому что обычно отец не говорит об охоте. Это странно, но, возможно, он пытается таким образом меньше внедрять в мою жизнь охоту? Я задумалась и уставилась куда-то за плечо Джона. Отец всегда старался говорить меньше об охоте, пытался уберечь меня от всего того, что я так желала. Всегда наблюдая за сильными друзями охотниками, которые приходили к отцу поболтать, вызывали у меня дичайший восторг. Я слушала их истории как заколдованная, хлопала глазками, мечтательно рассматривая большие мускулы охотниц, видела какие они ловкие и умелые и хотела быть такой же. Наверное поэтому я устраивала истерики, когда отец не хотел брать меня на охоту… Зато сейчас я понимаю, почему именно так всё и было. Родители хотели лучшего для меня, но от судьбы не убежать, так ведь? А может, получиться сбежать, сделать свою жизнь нормальной. А может... Из моих мыслей меня вывел Джон, он мягко потрепал моё плечо, и я быстро заморгала, смотря на него. — извините, задумалась. — я откашлялась и села ровнее, стул заскрипел подо мной. — ладно, я наверное пойду. Ты устала, отдыхай. Джон поднялся, и уже через 10 минут я сидела совсем одна, наедине со своими мыслями. Они скребли мне череп, неприятно натягивали кожу на затылке и вызывали мурашки на щеках. Такое часто бывает, когда я вновь начинаю переживать, копаться в прошлом и думать о будущем. Охота выедает из меня всё живое, словно ложечкой десерт, поедает мои надежды на лучшую жизнь. Но я же хотела быть охотником? Я хотела спасать всех, мечтала быть героиней… А сейчас? Меня саму уже не спасти от не очень то хорошей жизни. За окном слабый дождь вальяжно стучал в окно, а ветер гнул старые ветви деревьев. Должно быть, охота также ломает мои шансы на счастливую жизнь, также стучит в окно беда… Бред, полнейший бред. Вдруг звонок на мой сотовый. Я вздрогнула и быстро зашарила по карманам, ищя телефон. Звонила мама, видимо, распереживалась, бедная. — Ало, что такое мамуль? Я легла на кровать и приобняла подушку рукой. Конечно я не уверена, что эта подушка чистая, но думать уже поздно. Голос мамы меня напугал. — Ты где? Солнце, я до отца твоего дозвониться не могу, он не рядом? Она, вероятно, была очень уставшая, или успела совсем немного пригубить вина. Я перевернулась на живот. — В смысле трубку не берёт??? Я с ним часа два назад говорила. Свободной рукой я машинально подтянула к себе папку с вырезками и раскрыла её на последней странице — чисто по привычке занять руки. Глаза пробежались по строчкам, хотя смысл почти не цеплялся. — Ярочка, может мне поехать в его мотель? Он часто трубки не берёт, но сейчас такое чувство отвратительное. Вдруг что случилось, как я тогда… —Мам, спокойно. Перебила я, переворачиваясь на спину и уставившись в потолок. Глаза бегали по сторонам, а грудь тяжело вздымалась. Я говорила мягко, что-бы успокоить мать. — Он же на деле, сама знаешь, как он в такие моменты телефоны любит. Немного помолчав, я добавила: —Я ему сейчас сама наберу, может, просто сеть паршивая. Мама пару раз что-то сказала и сбросила трубку, а я уткнула нос в подушку, вдыхая пыль. Ну и мерзкий номер, отвратительно. Следущие 4 часа я звонила без остановки на его номер, но ничего. Гудки тянулись одинаково долго и одинаково безрезультатно. Иногда включалась голосовая почта, и каждый раз я сбрасывала вызов раньше, чем механический голос успевал договорить до конца. Я медленно провела ладонью по лицу, задержав пальцы на переносице. Усталость начала подбираться незаметно — тяжестью в веках, тупым напряжением в затылке… К нашему с мамой удивлению больше от отца вестей не было. Совсем. Что-то тяжёлое уже медленно оседало под рёбрами.

***

Дом без отца не опустел. Он осел. Как будто из стен медленно выпустили воздух, и всё вокруг стало тише, тяжелее, глуше. Даже половицы скрипели осторожнее, будто боялись нарушить то хрупкое ожидание, в котором мы с мамой застыли. В нашем мире люди не задают лишних вопросов, когда один из своих пропадает. Дом наполнился голосами — низкими, уставшими, прокуренными дорогами. Кто-то проверял морги. Кто-то — больницы. Кто-то ехал по последнему маршруту отца, надеясь найти хоть что-нибудь: след, слух, чужое слово. Мы цеплялись за всё, но к сожалению… Ничего не нашли. Он словно провалился сквозь землю. Что больше всего меня удивило, это то, что Джон Винчестер пропал через месяц… Что-то ужасное совсем скоро достанет каждого из нас, и мы это чувствовали всем телом…