Глава 13. Сквозь кровь и усталость.

Только по истечению шестого дня их поиска, когда ноги гудели, а в голове шумела усталость, Эван признался себе: он ошибался. Быть полукровкой — это не дар и не приключение, а непрерывная борьба за то, чтобы просто остаться живым. Шесть дней назад Лука, сверившись с картой Нерея, уверенно заявил: — Три дня, если не останавливаться. Эван, усмехнувшись, кивнул, и они двинулись в путь. Лука всегда был оптимистом. Или просто привык недооценивать горы. Эван не винил его — он и сам не знал, насколько тяжёлой окажется дорога. Сначала всё шло гладко. Они поймали попутку на юг — женщина средних лет везла товар в соседний город. Лука начал рассказывать очередную историю о больной тётке, но быстро запутался в деталях, и тогда в разговор вступил Эван. Он говорил мягко, с лёгкой грустью в голосе, и его слова ложились на сознание женщины, как тёплый плед. Она не просто поверила — она прониклась. В конце пути она даже дала им денег «на лекарства», и Эван взял их, потому что понимал: спектакль всегда нужно доигрывать до конца. Так повторялось снова и снова. Грузовик. Старый пикап. Микроавтобус с туристами. Кто-то подвозил их до развилки, кто-то — до города, кто-то — до поворота в горы. Лука начинал, Эван заканчивал. И всегда — улыбка, сочувствие, деньги, если везло. — Ты умеешь заговаривать зубы, — сказал как-то Лука, когда они сидели на обочине и жевали сухой хлеб. — Смотрю на тебя и самому хочется поверить и дать тебе денег на дорогу. Эван усмехнулся, откусывая хлеб. — Это называется актёрским мастерством. Я в школьном драм кружке этим занимаюсь. — Актёрским мастерством, — повторил Лука, и в голосе его послышалась усмешка. — А я думал, ты просто врёшь лучше меня. — Врать проще, — ответил Эван, глядя на дорогу. — Когда ты врёшь, то надеешься, что тебя не раскусят. А убеждать сложнее, ведь тебе самому нужно поверить в то, что говоришь. Хотя бы на секунду. Лука хмыкнул, но ничего не сказал. Какое-то время они жевали молча. Потом Лука спросил: — И как ты это делаешь? Заставляешь себя верить в собственную ложь? Эван пожал плечами. — Я не заставляю. Я просто… вспоминаю что-то настоящее. И вплетаю это в выдуманную историю. Тогда она становится правдой. Хотя бы для того, кто её слушает. Лука посмотрел на него долгим взглядом. — Это странно, — сказал он наконец. — Может быть, — согласился Эван. — Но зато это работает. Горы начались на третий день. Сначала они казались прекрасными — зелёные склоны, чистое небо, запах сосен и диких трав. Эван даже подумал, что Лука преувеличил опасности о которых шептал ему в машине подвозившей их пожилой дамы. Подумал — и тут же пожалел. Первый монстр пришёл ночью. Гарпия спикировала из темноты, целясь когтями в лицо, и Эван едва успел откатиться. Лука вскочил с мечом, закричал что-то, и они бились в темноте, почти ничего не видя, пока гарпия не взвыла от боли и не исчезла в ущелье. Следующей была горная тварь — нечто вроде огромной ящерицы с тремя головами, лежавшее в засаде за камнями. Эван почувствовал её присутствие за секунду до атаки — холодное, голодное внимание, направленное на них. Он успел предупредить Луку, и они атаковали первыми. Так и повелось. Дикие кентавры. Горные тролли. Что-то мохнатое и вонючее, что они так и не опознали. Каждый день, каждый час — новая тварь. Они почти не спали. Один дежурил, второй пытался задремать, но даже во сне Эван слышал чужие мысли — тревогу Луки, ненависть монстров, шёпот леса, который казался живым и враждебным. Вокруг простирались бескрайние горы. Сначала они казались тёплыми, зелёными, почти уютными, но с каждым днём становились всё холоднее, суровее. Леса сменялись скалами, травы — голыми камнями. Ветер, такой мягкий в долинах, здесь превращался в злого, колючего зверя, который лез под одежду и выдувал тепло из тела. А когда они спускались вниз, воздух снова становился влажным и тёплым, но усталость уже не проходила. Она накапливалась, как снег, который падает и падает, и вот ты уже не помнишь, каково это — чувствовать себя отдохнувшим. Эван научился строить шалаш из листьев — из тех самых семян, которые дала Миранда. Он сажал их, и они вырастали за считанные минуты, создавая укрытие от ветра и дождя. Лука наблюдал за этим с удивлением, но ничего не говорил. Лука, к слову, теперь начал смотреть на «лишние вещи» в рюкзаке Эвана иначе. Ночью в горах, когда температура упала почти до нуля, Эван достал тёплые носки, связанные Маркусом. Лука молча натянул их на руки, не спрашивая разрешения, и только потом сказал: — Твои друзья знали, что делали. — Они не друзья, — устало ответил Эван. — Они — Лагерь. А Лагерь — это семья. — Я думал, у тебя только одна семья. — Оказывается, у меня их две, — Эван улыбнулся, и Лука отвернулся, пряча точно такую же улыбку. Но даже с шалашом и носками ночи были тяжёлыми. Эван уставал так, как никогда в жизни. Он перестал считать дни, перестал думать о времени, о цели. Он просто шёл — вперёд, в гору, через ущелья, через леса. И всё это время он учился. Бои оттачивали его мастерство. Клариссины уроки теперь были не просто теорией — они стали инстинктом. Эван не думал, куда ударить — его тело знало. А дар отца рос с каждой схваткой. Сначала он просто чувствовал монстров — их ярость, их голод, их жажду убивать. Потом научился отделять их мысли от своих. Потом — читать их. Однажды, когда они с Лукой стояли спиной к спине, окружённые тремя троллями, Эван вдруг понял, что слышит их не как шум, а как слова. Обрывки. Картинки. ...слева зайду... схвачу... за горло... — Слева, — сказал он Луке. — Он зайдёт слева. Лука успел развернуться и встретил тролля мечом. Тот взвыл и рухнул. Остальные замешкались, и Эван воспользовался моментом, обрушив на них виноградную сеть. Лоза выросла из земли за секунду — толстая, плотная, она опутала ноги троллей, и те повалились, как деревья. Лука добил их быстро. — Откуда ты знал? — спросил он после боя, тяжело дыша. — Увидел, как он переступил, — соврал Эван. — У него была слабая левая нога. Лука посмотрел на него с подозрением, но не стал спорить. Тогда он ничего не сказал, но Эван понял — Лука начинал догадываться. В следующий раз был сложнее. Эван почувствовал, что монстр — огромный, чешуйчатый, с тремя парами глаз — собирается ударить сзади. Он не успел предупредить Луку — тот бился с другим врагом. И тогда Эван сделал то, чего никогда не делал раньше. Он не просто прочитал мысль монстра. Он изменил её. Это было похоже на попытку схватить руками воду — странно, неестественно, почти невозможно. Но он чувствовал, как слова, рождённые где-то в глубине его сознания, проникают в чужой разум, как вязкий, тягучий мёд. Это требовало усилий — не физических, нет, каких-то других, внутренних. Будто он отрывал от себя кусок, частицу собственной воли, и вкладывал её в голову твари. «Смотри, там добыча. Жирная, вкусная. Беги за ней», — мысль была простой, грубой, почти животной. Эван толкнул её вперёд, и она вошла в разум монстра, как нож в масло. Тварь замерла на мгновение. Потом развернулась и рванула в сторону, где никого не было. Лука обернулся, увидел, как монстр улепётывает, и нахмурился. — Что с ним? — Может, испугался? — пожал плечами Эван. Эван соврал — и в тот же миг внутри него шевельнулось то самое липкое, холодное чувство. Он покосился на Луку, который стоял вполоборота, вытирая клинок, и вроде бы не смотрел на него с подозрением. Но Эван знал. Знал, что Лука не поверил до конца. Было что-то подозрительное в том, как сын Гермеса слишком легко принял объяснение про «испуг», слишком быстро переключился на осмотр меча — будто ему было выгодно не задавать лишних вопросов. «Он что-то скрывает», — пронеслось в голове Эвана. И следом, как эхо: «Или он просто уважает твои секреты?» Но внутренний голос не унимался. Эван вспомнил, как вчера Лука слишком долго смотрел на его рюкзак, когда Эван доставал семена. Как сегодня утром Лука случайно коснулся его плеча — и Эван на секунду уловил чужую эмоцию: не любопытство, не тревогу, а выжидательное спокойствие. Словно Лука знал что-то, чего не говорил. Эван попытался отмахнуться. «Это просто усталость. Мы оба на пределе. Я придумываю». Но шестое чувство, которое он унаследовал от отца, редко ошибалось. И сейчас оно говорило: «Осторожно. Не доверяй. По крайней мере не до конца». Он не мог объяснить, откуда это взялось. Лука рисковал ради него жизнью, прикрывал в бою, не бросил, когда Эван был слаб. У него не было ни одной улики. Только холодок в груди, который становился всё острее с каждым днём. И Эван боялся не того, что Лука предаст. Он боялся, что это чувство — ошибка. Что он теряет рассудок, как тысячи людей до него, коснувшихся дара Диониса. Что он начинает видеть врагов там, где их нет. Но страх не отменял факта: когда Лука сейчас отвернулся, чтобы подобрать флягу, Эван инстинктивно положил руку на рукоять меча. И только через секунду убрал её, заставив себя дышать ровно. «Потом разберусь», — повторил он про себя. «Сначала — выбраться отсюда». Но глубоко внутри, когда он оставался один, его охватывало совсем другое чувство. Гордость. Чистая, искренняя гордость. Он смотрел на свои руки — руки, которые ещё месяц назад не могли ничего, кроме как держать карандаш, — и не верил, что это его пальцы сплетают лозу в узлы, его воля заставляет землю прорастать, его разум читает чужие мысли, как открытую книгу. «Я это делаю», — думал он, и сердце начинало биться чаще. «Я действительно это делаю и у меня получается». Он представлял, как расскажет об этом отцу. Как Дионис услышит о его успехах — о том, как он управляет лозой, как чувствует эмоции, как учится контролировать безумие. Не для того, чтобы сеять хаос, а чтобы защищать. Чтобы выживать. Чтобы быть тем, кто продолжает его дело. «Он и так говорит, что гордится мной, — думал Эван, глядя на луну. — Сказал, что достаточно того, что я есть. Но я хочу, чтобы ему было чем гордиться. Чтобы он мог сказать: «Это мой сын, и он не просто унаследовал мой дар — он научился им управлять. Он защищает, а не разрушает. Он достоин быть моим сыном». Он сжал кулаки, чувствуя, как лоза отзывается на его напряжение, чуть шевелясь на земле. «Я не хочу быть просто сыном бога. Я хочу быть тем, кто продолжит его дело. Не ради славы. Просто чтобы он знал — я здесь, я стараюсь, я не подведу». Он поднял голову к небу, где между облаками мерцали звёзды. «Я сделаю всё, чтобы ты мог мной гордиться. По-настоящему. Не словами, а делом». И он продолжал практиковаться втайне. Когда Лука спал, Эван сидел на корточках и смотрел, как лоза извивается у его ног. Он учил её оборачиваться вокруг камней, сплетаться в узлы, вырастать стеной. Он учился контролировать её даже в бою, не отвлекаясь от ударов. И каждый раз, когда у него получалось, он чувствовал тот же трепет. То же восхищение собой. «Я делаю это. Я действительно могу это делать». Он поймал себя на мысли, что на губах его играет лёгкая улыбка. Он смотрел на монстра, который корчился на земле, захлёбываясь безудержным смехом, и чувствовал… гордость. Он сделал это. Он заставил тварь поверить в абсурдную мысль, и она потеряла над собой контроль. Это было странное, пьянящее чувство — осознание собственной силы. «Я могу это делать, — подумал он, и улыбка стала чуть шире. — Я действительно могу». Монстр хохотал так, что слёзы катились по чешуе, и даже когда Лука добил его, он умирал с улыбкой на морде. — Что это было? — спросил Лука, вытирая меч. — Не знаю, — честно ответил Эван. — Какое-то безумие. Эван хотел добавить что-то ещё, но вместо слов из горла вырвался только хриплый выдох. Мир поплыл, и он едва удержался на ногах, вцепившись в скалу. Голова взорвалась тупой пульсирующей болью, а перед глазами замелькали тёмные пятна. Он сглотнул, чувствуя, как к горлу подступает тошнота. «Это плата», — мелькнула короткая мысль. «За то, что я сделал с его разумом». Он постоял так, тяжело дыша, пока дрожь в ногах не утихла, а боль не отступила до терпимого уровня. Глубокий вдох. Выдох. — Безумие, — повторил Лука, и в голосе его послышалось что-то странное — то ли уважение, то ли страх. — Ты опасен, когда устаёшь. Эван промолчал. Он смотрел на мёртвое тело монстра и чувствовал, как улыбка медленно сползает с его лица. Потому что на смену гордости пришло другое осознание: он не чувствовал ровным счётом ничего. Ни жалости, ни злости, ни даже удовлетворения. Только холодную, спокойную расчётливость, которая помогла ему сделать то, что он сделал. «Отец бы улыбнулся», — подумал он, но теперь эта мысль не грела. «Он бы точно улыбнулся». Но ночью он не спал. Он смотрел на свои руки и думал о том, что чувствовал, когда монстр смеялся. Холод. Абсолютный холод. Ни радости, ни злости, ни жалости. Просто расчёт. Он сделал это, потому что они могли погибнуть. Он сделал это, чтобы выжить. «Так нельзя, — понял он вдруг вспоминая как его накрыло после внушения. — Если я буду делать это каждый раз, когда нам угрожает опасность, я останусь без себя. Без того, кто я есть». Он сжал кулаки, чувствуя, как возвращается равновесие. Медленно, но верно. «Нужно знать меру. Нельзя использовать дар для всего. Нельзя вмешиваться в чужой разум каждый раз, когда страшно. Иначе я перестану быть собой». Он посмотрел на свои руки. Они дрожали — от усталости, от напряжения, от страха перед тем, кем он мог стать. «Но я могу остановиться, — понял он. — Я могу выбрать. Это и есть контроль. Не умение использовать — умение остановиться». Эван знал: он только что сделал первый шаг к тому, чтобы не потерять себя в собственном даре. Он научился не только чувствовать и влиять, но и останавливаться. И это было важнее, чем любое мастерство. ——— Они спускались с гор уже третий день, уставшие, голодные и сонные, когда на них напал самый страшный монстр. Эван понятия не имел, как его назвать. Он был огромным, почти с гору, с руками, которые заканчивались когтями длиной в меч. Шкура его была серой, как гранит, и глаза горели красным, как угли. — Это горный великан, — выдохнул Лука. — Мы не справимся. — Справимся, — сказал Эван, хотя сам с трудом верил в это. Они бились долго. Очень долго. Великан был сильнее, быстрее, выносливее. У него была каменная кожа, гасившая удары меча, и шипы на руках, оставлявшие глубокие царапины. Эван устал. Он устал так, как не уставал никогда. Каждая клетка тела болела, каждое движение давалось с трудом. Но он продолжал сражаться, потому что рядом был Лука, и потому что понимал, если он упадёт — они оба погибнут. В какой-то момент он осознал: Лука не выдерживает. Сын Гермеса пошатнулся, пропустил удар, и великан занёс коготь над его головой. Эван не думал. Он просто шагнул вперёд и принял удар на себя. Коготь вошёл в бок — глубоко, почти по самую рукоять. Эван даже не закричал. Он просто почувствовал, как мир смазывается, как боль разливается по телу, как кровь заливает ногу. «Я ранен», — Эван даже удивился, что это осознание пришло так быстро — он даже не успел испугаться. Но он не упал. Он поднял руку, и из земли вырвалась виноградная сеть — толще, плотнее, чем когда-либо. Она опутала великана, стянула его, как паук стягивает муху, и тот зарычал, пытаясь вырваться. Лука, не теряя ни секунды, вскочил и всадил меч в единственное уязвимое место — горло. Великан рухнул. Пыль осела на землю. — Ты ранен! — выдохнул Лука, подбегая. — Держись, я сейчас достану амброзию! Эван хотел сказать, что всё в порядке, но слова застряли в горле. Он просто покачал головой, пытаясь удержаться на ногах. И вдруг — в голове вспыхнула чужая эмоция. Паника. Боль. Страх. Дикий, животный, нечеловеческий страх. И следом — крик. Девичий крик. Где-то рядом, за поворотом, в лесу. Эван не думал. Он сорвался с места, прижимая руку к кровоточащей ране, и побежал. Ноги подкашивались, дыхание срывалось, но он бежал. Потому что кто-то там нуждался в нём. — Эван! — крикнул Лука, пытаясь догнать юношу. — Ты что, с ума сошёл?! Ты же ранен! Но Эван уже не слышал. Он бежал на крик — и в ушах у него стучала только одна мысль. «Я должен успеть». И где-то на задворках сознания, перекрывая боль и страх, звучал другой голос — гордый, уверенный, почти мальчишеский: «Ты сможешь. Ты всегда сможешь. Ты же сын Диониса». --- Конец тринадцатой главы.