Глава 14. Луна и виноград.

Эван бежал сквозь лес, не чувствуя боли. Она была — острая, пульсирующая, раздирающая бок при каждом вдохе — но он отодвинул её куда-то на задний план, туда, где прятал все лишние эмоции, когда нужно было действовать. Кровь сочилась сквозь пальцы, прилипая к футболке, но он не останавливался. Крик впереди становился громче — нечеловеческий, пронзительный, полный ужаса. Где-то за спиной он слышал голос Луки, но слов не разбирал. Сын Гермеса отстал — запутался в корнях, споткнулся о камень, и теперь его шаги затихали где-то в темноте. Эван не мог ждать. Каждая секунда могла стоить жизни той, кто кричал. Он вылетел на поляну и увидел её. Девушка стояла спиной к скале, прижав ладони к камню, и смотрела на чудовище, которое надвигалось на неё. Это была гарпия — но не та, которую они встречали раньше. Крупнее, злее, с глазами, горящими жёлтым огнём. Её когти были длиннее, зубы острее, и она явно не собиралась отступать. Эван почти не замечал чудовища. Он смотрел на девушку. В лунном свете её кожа отливала медью и серебрилась, словно сама ночь коснулась её своим дыханием. Тёмные волосы, собранные наверху серебряным венчиком, струились по плечам, и даже в этот момент — когда она смотрела на смерть — в ней было что-то неземное, древнее, прекрасное. Эван замер на мгновение, чувствуя, как сердце пропускает удар. Его тянуло к ней, как луна притягивает океан — необъяснимо, властно, безотчётно. Но он быстро взял себя в руки. Актёрская привычка — не показывать удивления и не выдавать эмоций — сработала автоматически. Он выхватил меч и бросился в бой. — Эй! — крикнул он, выходя вперёд. — Отойди от неё! Гарпия обернулась, и в её глазах мелькнуло раздражение. Девушка воспользовалась моментом, откатилась в сторону, освобождая пространство. Эван атаковал. Он был быстрее, чем раньше. Ловчее. Он уклонялся от когтей, парировал удары, контратаковал, чувствуя, как тело движется само, подчиняясь инстинктам, отточенным в бесконечных схватках. Лоза вырывалась из-под ног, опутывая лапы твари, но гарпия была сильнее, чем казалось. Она рванулась, разорвала лозу и снова бросилась на него. Эван знал, что не выдержит долго. Боль в боку пульсировала, кровь заливала бедро, и каждое движение давалось с трудом. Но он не мог отступить. Не мог позволить этой твари добраться до девушки. Он шагнул вперёд и всадил меч в грудь гарпии. Та взвыла, попыталась ударить его в ответ, но Эван уже ушёл в сторону и добил её, вогнав клинок в горло. Тварь рассыпалась в золотистую пыль. Эван стоял, тяжело дыша, чувствуя, как мир начинает плыть перед глазами. Он повернулся к девушке и успел заметить, как она смотрит на него — с удивлением и чем-то ещё, чего он не мог разобрать. А потом ноги подкосились, и он рухнул на землю. — Идиот, — услышал он сквозь шум в ушах. — Ты же умираешь! Он хотел ответить, но слова не пришли. Только тишина и темнота, накрывшая его с головой. Когда он падал, когда мир ускользал из-под ног, он чувствовал, как жизнь покидает его. И в тот момент он думал о семье. О маме, которая ждёт его. О Софи, которая просит привезти ей что-то «магическое». О Дэвиде, который всегда поддерживал его. О друзьях из школы и Лагеря. О Луке, который бежал за ним, но отстал. И об отце. Эван думал о Дионисе. О том, как тот улыбался и говорил: «Я верю в тебя». О том, как обнимал его перед уходом. О том, как его голос звучал в голове, когда он учился справляться со своим даром. «Запомнит ли он меня? — спрашивал себя Эван. — Или я для него лишь одна из множества коротких человеческих жизней, которые проносятся перед глазами бессмертного, как утренние облака? Он — бог. Вечность для него — привычная вещь. А я — всего лишь смертный мальчишка, который появился на миг и исчезнет. Захочет ли он вспоминать моё лицо через сто лет? Или я растворюсь в его памяти, как капля дождя в океане?» Боль в груди была сильнее, чем в боку. Но он не мог позволить себе думать об этом сейчас. ——— Очнулся он на мягких перинах. Эван открыл глаза и сначала не понял, где находится. Потолок был тканым — расшитый серебряными нитями, с узорами, похожими на звёзды. Воздух пах травами и лунным светом — если у света мог быть запах. Он попытался сесть, но резкая боль в боку заставила его замереть. — Не двигайся, — раздался голос. Молодой, звонкий, но с ноткой властности. — Рана глубокая. Ты потерял много крови. Эван повернул голову и увидел её. Девушка стояла у входа в шатёр, и лунный свет, просачиваясь сквозь полог, освещал её лицо. Она была прекрасна — холодной, неземной красотой, от которой у Эвана невольно перехватило дыхание. Каштановые волосы, собранные в высокий хвост, серебристо-жёлтые глаза, которые смотрели на него с любопытством, смешанным с лёгкой насмешкой. Она была молода — на вид лет двенадцать-тринадцать, но во взгляде её чувствовалась вековая мудрость. Эван замер на мгновение, чувствуя, как внутри шевелится странное, тёплое чувство. Он приподнял бровь, рассматривая её, и тихо спросил: — Ты богиня? Девушка усмехнулась. — Артемида, — сказала она, и в голосе её послышалась гордость. — Богиня охоты и Луны. И да, я спасла тебе жизнь. Можешь поблагодарить меня. — Спасибо, — ответил Эван, чувствуя, как слова выходят сами собой, без усилия. — Хотя, если честно, я ожидал, что богиня охоты будет выглядеть более… грозно. Артемида рассмеялась — коротко, но звонко. — Ты смелый, смертный. Мне это нравится. Но я не возражаю, если ты не будешь путать возраст с внешностью. — Прошу прощения, — улыбнулся Эван. — Я не хотел вас обидеть. Просто… я ожидал, что богиня, которая охотится, будет выглядеть более сурово. — Я и есть суровая, — Артемида прищурилась, но в её глазах плясали искорки. — Просто сейчас я не на охоте, а в лагере. И я не собираюсь убивать человека, который спас мою лучшую охотницу. Эван поднял бровь. — Я спас твою охотницу? Ту девушку на поляне? — Зоя Ночная Тень, — кивнула Артемида. — Моя главная охотница. Она рассказала мне, что ты сделал. И я решила, что такая самоотверженность заслуживает награды. — Я не ради награды… — Знаю, — перебила она. — Поэтому я здесь. Эван хотел сказать что-то ещё, но в шатёр вошла та самая девушка с поляны. Зоя. Теперь, не находясь в смертельной опасности, он мог рассмотреть её лучше. Она была высокой, изящной, и кожа её отливала медью. Серебряный венчик на тёмных волосах делал её похожей на персидскую принцессу. В глазах — тёмный мрак, холод и настороженность. Она смотрела на Эвана с вызовом, и в её взгляде не было благодарности. — Ты идиот, — сказала она, подходя ближе. — С такой раной лезть в драку. Ты мог умереть. Артемида, стоявшая в стороне, улыбнулась и вышла из шатра, но не ушла далеко. Эван слышал, как она негромко подозвала Зою. Голоса стихли, и через мгновение в шатёр вернулась сама богиня, а следом за ней — её охотница. Зоя была бледна, и на её лице читалось смятение: она явно смущалась и негодовала, хотя пыталась скрыть это за маской холодности. Артемида подошла к ложу Эвана и положила ладонь ему на плечо. Её глаза — серебристо-жёлтые, как луна в тумане — смотрели на него с неожиданной теплотой. — Эван, сын Диониса, — сказала она громко, так, чтобы слышала не только Зоя, но и все охотницы снаружи, и случайно оказавшийся рядом Лука. — Ты спас мою лучшую охотницу ценой собственной жизни. За это я дарю тебе право на дружбу с ней. Зоя будет твоим союзником, если ты докажешь, что достоин этого. Зоя открыла рот, чтобы возразить, но Артемида остановила её жестом, и девушка только сжала губы, сверкнув глазами в сторону богини. — Я позволяю вам дружбу, — добавила Артемида, и в её голосе послышался намёк, понятный только Зое. — Но ты, Зоя, решишь сама, когда и как это произойдёт. Эван уловил эти слова, но не придал им особого значения — он был слишком занят тем, что пытался осмыслить происходящее. Артемида вышла, и Зоя, всё ещё храня на лице маску возмущения, осталась с ним наедине. Зоя опустилась на колени рядом с его ложем и взяла его руку. — Ты вообще понимал, что можешь умереть?.. — тихо спросила девушка, и голос её дрогнул. — Я надеялся, что нет, — честно ответил Эван, глядя ей прямо в глаза. — Но я был готов. — Почему ты не боишься смерти? — Боюсь, — сказал он. — Очень боюсь. Но есть вещи, которые страшнее. Например, жить с мыслью, что я мог спасти кого-то, но не стал. Зоя молчала, и сын Диониса чувствовал, как её молчание наполнено мыслями. Она думала о нём. О том, почему он такой. О том, что он не похож на других мужчин. «Может быть, он действительно другой», — пронеслось в её голове, и Эван уловил это смутное ощущение, но не подал виду. Он не ответил ей вслух. Но он чувствовал то же самое. Тягу к ней — странную, необъяснимую. Она была красивой, сильной, гордой. И в ней было что-то, что притягивало его, как магнит. Но он знал: она — охотница. Она дала обет безбрачия. И он никогда не переступит эту черту. «Её честь для меня важнее моего желания, — подумал он. — Даже если я сойду с ума от чувств, я не позволю себе нарушить её границы». Виноградная лоза у его изголовья чуть шевельнулась, словно соглашаясь с ним. Эван уже заметил за время путешествия: стоило ему испытать сильные чувства — гнев, страх, радость или это странное притяжение к Зое, — как рядом с ним прорастала виноградная лоза. Она появлялась из ниоткуда, обвивала камни и корни, словно откликаясь на его внутренний жар. Сначала он пугался, но теперь привык — это был дар отца, Диониса, и он учился с ним жить. Внезапно в голове Эвана всплыли слова пророчества, которые он слышал от оракула: «Ночная тень одному другом станет...». Зоя Ночная Тень. Артемида только что публично позволила ей дружить с ним. Значит, эта строчка — о нём? Сердце пропустило удар, но следом пришла другая мысль, холодная и липкая, как утренний туман. Ведь следующая строка — «а второй падёт, сражённый победой, не раной» — получается о Луке? Эван быстро одёрнул себя, заставляя мысли успокоиться. Ещё не ясно, что произойдёт за время их путешествия. В конце концов, Зоя ему ещё ничего не предложила; может быть, она подружится с Лукой, а он, Эван, станет тем вторым, кто падёт? Эван усмехнулся про себя. Он услышал лишь одно пророчество в своей жизни, но уже начал их ненавидить! Как плохо знать свою судьбу в виде четверостишья и не иметь ни малейшего понятия в толковании этих строк, путаясь в догадках! И как только Аполлон, бог пророчеств, в этом разбирается?! Но он отогнал эти мысли. Сейчас важнее было совсем другое. Наутро Эван вышел из шатра и увидел, как Лука стоит перед тремя охотницами и спорит с ними. Сын Гермеса жестикулировал, явно пытаясь доказать что-то важное, но девушки слушали его с явным скепсисом. Эван заметил, как Зоя, стоявшая чуть поодаль, смотрит на Луку с тенью узнавания — и Лука, заметив её, на мгновение замер. Они обменялись короткими взглядами, и оба сделали вид, что ничего не произошло. Когда охотницы разошлись, Эван подошёл к Луке. — Ты знаешь её? — спросил он вполголоса, кивнув в сторону Зои. Лука помедлил, и в его глазах мелькнула тень, но он быстро взял себя в руки. — Это неважно, — ответил он холодно, почти отстранённо. — У нас есть цель, помнишь? Эван хотел спросить ещё, но увидел, как напряглись плечи Луки, и понял: тот не скажет ни слова. По крайней мере, сейчас. — Ладно, — сказал Эван, пряча любопытство. — Ты прав. Цель важнее. Но в груди засело странное чувство. Он чувствовал, что Лука что-то скрывает, и Зоя тоже знает больше, чем говорит. Однако спрашивать дальше было бесполезно. Позже, когда они сидели у костра, Эван рассказал Зое о цели их путешествия. О золотых яблоках. О Нерее. О дороге, которую он им указал. И, когда он упомянул имя Атласа, он заметил, как девушка вздрогнула, как поджались её губы, словно она сдерживала боль. Эван ощутил это — волну горечи и стыда, которая накрыла её, — и понял, что не ошибся. — Ты знаешь его? — осторожно спросил Эван. — Это мой отец, — тихо сказала Зоя. Эван хотел что-то сказать, но она подняла руку, останавливая его. — Я не хочу говорить об этом. Но я пойду с вами до сада. Это мой долг. Она отвернулась, но Эван знал, что внутри неё всё горит. Он чувствовал это так же ясно, как чувствовал боль в боку. А впереди их ждала дорога. Ночь, лунный свет и впереди — долгий путь. Эван смотрел на Зою, сидевшую у огня, и чувствовал, как внутри поднимается что-то тёплое — опасное, неловкое, неуместное. И всё равно приятное. Он машинально опустил взгляд на землю у своих ног — и увидел, как из-под сухой травы пробивается тонкий зелёный росток, сворачивается в спираль и тянется к нему, словно признаваясь в том, что он сам не решался произнести вслух. Эван вздохнул, и росток замер, будто ждал его решения. Но он знал: он никогда не переступит черту, даже если это чувство будет жечь его изнутри. Ведь есть вещи, которые он готов сохранить, даже если это будет стоить ему покоя.