Глава 1 ๑ Девочка, которая не умела плакать

*Сто двадцать лет спустя... * — Ты опять провалилась в пруд. Голос Фукасаку звучал укоризненно, но в нём чувствовалась привычная усталость того, кто давно смирился с неизбежным. Сувако, сидевшая по пояс в ледяной воде маленького горного озера, даже не повернула головы. Она смотрела на своё отражение — расплывчатое, искажённое рябью лицо, которое за сто двадцать лет почти не изменилось. Почти. — Я не провалилась, — спокойно ответила она. — Я вошла. — Зачем? — Затем, что захотела. Фукасаку вздохнул. Он запрыгал ближе, уселся на валун и принялся разглядывать эту странную девушку, которую жабы поначалу звали «Найдёнышем», потом «Павшей», а теперь, когда стало ясно, что она никуда не уйдёт и не умрёт, — просто «Отшельницей». За сто двадцать лет она изменилась. Не сильно, но заметно — для тех, кто умел видеть. Кожа стала бледнее. Настолько бледной, что сквозь неё на висках начал просвечивать тонкий рисунок вен — синеватый, нечеловеческий. Зеленовато-жёлтые глаза, и без того странные, стали больше — непропорционально, неестественно большими для человеческого лица. Когда она смотрела прямо, казалось, что она видит не только тебя, но и что-то за твоей спиной, что-то, чего никто другой не замечает. А кожа на руках и ногах… Фукасаку покосился на её ступни, торчащие из воды. Сандалии давно сгнили, пришлось сплести новые, но ноги… Они стали синюшными. Полупрозрачными. Сквозь тонкую кожу проступала какая-то странная, студенистая ткань, которой у людей быть не должно. Она становилась нечистью. Медленно, необратимо. И при этом оставалась прекрасной. Прекрасной, как бывают прекрасны опасные вещи — глубокие омуты, ядовитые цветы, застывшая лава. Лицо её сохранило детскую мягкость, наивность линий — и вместе с тем в нём читалась древность, перед которой меркли даже годы Фукасаку. На ней была всё та же одежда — белая рубашка с высоким воротником и широкими рукавами, сиреневый жилет, сиреневая юбка. Ткань давно заменили — жабы научились ткать не хуже людей, — но покрой остался тем же. И панама с дурацкими лягушачьими глазами по-прежнему венчала её голову, прикрывая светлые волосы, у висков перехваченные красными лентами. Она никогда её не снимала. Даже когда спала. — Ты хотела пить? — спросил Фукасаку, возвращаясь к прерванному разговору. — Нет. — Хотела искупаться? — Нет. — Тогда зачем? Сувако наконец повернулась. Вода стекала по её лицу, по бледным щекам, по губам, но она, кажется, не замечала холода. Она вообще ничего не замечала — ни холода, ни боли, ни времени. — Мне показалось, что там, в отражении, кто-то есть. Фукасаку насторожился. Это было новое. — Кто? — Не знаю. Женщина. С фиолетовыми волосами. Она стояла за моей спиной и улыбалась. Фукасаку оглянулся. За спиной Сувако никого не было — только туман, камни, редкие кусты. Но он вдруг поймал себя на мысли, что ему не по себе. Что эти её огромные глаза, смотрящие в пустоту, видят больше, чем он. — Тебе померещилось, — сказал он как можно увереннее. — Наверное. Она легко, будто невесомая, поднялась из воды. Одежда мгновенно высохла, стоило ей сделать шаг на берег. Природная энергия слушалась её без малейших усилий, впитывалась в кожу, как вода в песок, и это было неправильно. Пугающе неправильно. — Ты так и не научилась контролировать природную энергию, — заметил Фукасаку. — Она сама тебя слушается. Это пугает молодых жаб. — Почему? — Потому что все, кто приходит на гору, должны учиться. Бороться. Рисковать окаменеть. А ты просто… дышишь, и она твоя. Они боятся тебя. Сувако пожала плечами. Жест вышел почти детским — уголки губ дрогнули, брови чуть приподнялись. — Я не виновата, что они пугливые. — Они боятся не тебя. Они боятся того, что ты — не человек. Не жаба. Не зверь. Ты вообще не пойми кто, девочка. Она замерла. Это слово — «девочка» — Фукасаку использовал редко. Только когда действительно хотел до неё достучаться. — Кто же я? — А ты вспомни. Повисла тишина. Где-то вдалеке ухнула сова, хотя сов на Мьёбоку не водилось. Странности здесь давно стали нормой. — Я ничего не помню, — наконец сказала Сувако. — Совсем ничего. Только имя — Сувако. Меня так зовут, я это знаю. А откуда я пришла, кто я была… пусто. Она прижала ладонь к груди. Пальцы — длинные, тонкие, с синюшной, полупрозрачной кожей — чуть дрожали. — Иногда мне снятся сны. Камни. Люди, кланяющиеся мне. Женщина с фиолетовыми волосами. Но когда я просыпаюсь, всё уходит. Остаётся только… только тяжесть. Вот здесь. — Эта тяжесть называется «горе», девочка. Ты кого-то потеряла. Очень важного. И ты не позволяешь себе это горе выплакать. Поэтому оно живёт внутри и давит. — Я не умею плакать. — Умеешь. Просто забыла, как. Сувако промолчала. Она подошла к пруду, присела на корточки, всматриваясь в своё отражение. Из тёмной воды на неё смотрело нечто — с огромными зеленовато-жёлтыми глазами, с бледным лицом, с синюшными руками. Нечисть. Красивая, похожая на ребёнка нечисть. — Я боюсь, — вдруг тихо сказала она. — Если я забуду ту, с фиолетовыми волосами… если слёзы смоют её образ… кто я тогда? — Ты — это ты. Даже без памяти. Особенно без памяти. — Этого мало. — Для кого? — Для меня. Фукасаку тяжело вздохнул, сполз с валуна и запрыгал в сторону тропинки. — Иди спать, — бросил он на прощание. — Завтра Великий Мудрец хочет тебя видеть. Говорит, пришло время. — Время для чего? Но Фукасаку уже скрылся в тумане. Сувако осталась одна. Она долго сидела у воды, глядя, как в отражении тают последние блики «полусвета». Пальцы её совсем посинели — кожа на них стала почти прозрачной, и сквозь неё проступала какая-то иная, нечеловеческая плоть. Она не заметила этого. Она вообще перестала замечать, как меняется её тело. — Канако, — прошептала она в пустоту, и имя это вырвалось само, из той глубины, где ещё теплились обрывки забытых воспоминаний. — Прости меня. Никто не ответил. Туман окутывал её плечи влажным покрывалом. Горные жабы обходили это место стороной — даже им, древним и мудрым, становилось не по себе от тишины, исходящей от этой странной, потерянной, бессмертной женщины, которая сидела у воды и смотрела в никуда огромными глазами, уже почти не человеческими.

๑ ๑ ๑

*Пятьсот лет спустя... * — Она всё ещё не покидала гору? — Ни разу. — Ни разу за пятьсот лет? — Тысяча, — поправил Фукасаку. — Пятьсот было тысячу лет назад. Сейчас уже полторы тысячи. Великий Мудрец, исполинская жаба, чей возраст исчислялся даже не тысячелетиями, а эпохами, шевельнулся в своём каменном кресле. Глаза его были прикрыты, но Фукасаку знал — старик видит всё, даже сквозь веки. — И как она? — Меняется. — Опиши. Фукасаку замялся, подбирая слова. — Кожа… она совсем прозрачная стала. Особенно на руках и ногах. Сквозь неё видно… не знаю, как назвать. Что-то студенистое. Как у нас, у жаб, но другое. Тоньше. И глаза… они теперь в два раза больше, чем были. Когда она смотрит на тебя, кажется, что она видит твою душу. — А лицо? — Лицо детское. Совсем детское. Она будто застыла. За эти полторы тысячи лет она почти не постарела. Просто… остановилась. Как вода в пруду, в который она вечно смотрит. — И что она делает? — Сидит у пруда. Смотрит на своё отражение. Иногда говорит с ним. Иногда учит молодых жаб. Иногда просто молчит. — А ещё? — А ещё она видит. В пруду. Весь мир. Любые уголки. Людей, войны, города. Всё, что отражается в воде где-то там, внизу, она может увидеть здесь. — И что она видит? — Всё. — Фукасаку вздохнул. — Но ей всё равно. Она смотрит и отводит взгляд. Для неё это как листья, падающие на воду. Просто картинки. Без смысла, без боли, без радости. — Равнодушие, — тихо сказал Мудрец. — Хуже ненависти. Ненависть можно победить любовью. А равнодушие — ничем. Она спит с открытыми глазами две тысячи лет. — Может, придёт тот, кто разбудит? — Придёт, — кивнул Мудрец. — Я вижу его. Мальчик с белыми волосами. Он уже идёт. Точнее, упадёт. — Упадёт? — С неба. Как она. Только по-другому. Он будет искать жаб, а найдёт её. И он будет очень громким. — Громким? — Она две тысячи лет слушала тишину. А он будет топать, кричать, смеяться, падать. Он разобьёт её тишину вдребезги. И она впервые за две тысячи лет проснётся. Фукасаку хотел спросить ещё, но Мудрец закрыл глаза.

๑ ๑ ๑

*Ещё семьсот лет спустя... * Она ждала. Сама не зная, чего именно, она ждала уже больше двух тысяч лет. Сидела у своего пруда, смотрела в отражение, в котором давно уже никто не появлялся, учила молодых жаб правильно дышать и чувствовать природу, слушала, как Фукасаку и Шима стареют, и чувствовала, как внутри неё что-то потихоньку тает. Она забыла имя той, с фиолетовыми волосами. Осталось только смутное ощущение тепла. Она забыла, откуда пришла. Осталась только гора, туман, вечный «полусвет» и жабы. Она почти забыла, что когда-то была человеком. Теперь она была просто Сувако. Отшельница у пруда. Бессмертная нечисть в смешной панаме с лягушачьими глазами. Кожа её стала синюшной на руках и ногах — полупрозрачной, студенистой на ощупь. Глаза выросли настолько, что занимали пол-лица — зеленовато-жёлтые, с вертикальными зрачками. Она была чудовищем. Прекрасным, похожим на ребёнка чудовищем. И она спала с открытыми глазами. Пока однажды утром тишину Мьёбоку не разорвал звук. Громкий, нелепый, абсолютно неуместный звук человеческого падения, сопровождаемый отборными ругательствами. Сувако вздрогнула. Впервые за две тысячи лет она вздрогнула. — Что это? — прошептала она, поднимая голову. Где-то далеко, на верхних склонах, кто-то орал: — А-а-а-а! Чёрт! Чёрт! Чёрт! Больно-то как! И где это я?! Голос был громким. Очень громким. Слишком громким для Мьёбоку, привыкшей к тишине. Сувако поморщилась. У неё заболели уши — впервые за две тысячи лет. — Какой шумный, — сказала она в пустоту. Помолчала. Встала. И пошла на звук — впервые за две тысячи лет куда-то пошла не для того, чтобы учить жаб, а потому что захотела. — Кто ты такой, — прошептала она, шагая сквозь туман, — чтобы нарушить мою спячку? И странное дело — впервые за две тысячи лет ей было любопытно.