Глава 1: мир может измениться за один день, если ты уйдешь

Элли не учла в винном погребе родителей Люка только одно — насколько там будет холодно. В конце концов, это подвал, специально предназначенный для хранения вина при оптимальной, охлаждённой температуре. В первую ночь, когда они заперли её здесь, уведя от разъяренной толпы, Элли оставили в полном одиночестве, даже без охраны. По крайней мере, на виду; она уверена, что слышит шорох наверху лестницы, ведущей в подвал. Очередная продуманная тактика Кэмпбелла, уверена Элли, — полная изоляция. Он хочет заставить её чувствовать себя одинокой. Последние остатки лета ещё витали в воздухе, когда Дьюи держали здесь все эти дни в ожидании суда и приговора. Лекси была здесь после Дня Благодарения всего одну ночь, но даже это, должно быть, было не в пример лучше, чем сейчас — настоящая зима Новой Англии, декабрь, просачивающийся сквозь землю и стены прямо в воздух. Элли буквально видит своё дыхание, когда опускает голову на кафельный пол; стула, который стоял здесь раньше, нигде не видно. Засохшая кровь от небольшой раны над бровью склеивает ресницы на левом глазу, когда она наконец находит в себе силы закрыть глаза. В ту ночь Элли дрожит, свернувшись клубочком в дальнем углу комнаты. Но когда наступает утро (или, по крайней мере, когда ей кажется, что пора — окон здесь нет, и никак иначе определить время невозможно), она выпрямляется, садясь и решительно игнорируя боль в спине и запястьях, и устремляет взгляд на стеклянную дверь, ожидая. К её удивлению, утром по лестнице спускается не Кэмпбелл. Она ожидала увидеть своего кузена, с самодовольным видом пришедшего позлорадствовать, возможно, немного подшутить над её заточением. Вместо него здесь Люк. Его предательство всё ещё жжёт — Кларка и Джейсона она ещё может с натяжкой понять, но Люк был с ней на стольких заседаниях комитета, слушал её размышления, видел её борьбу и тревоги по поводу управления города. Чёрт, он один из тех, кто умолял её занять место Кассандры. Он был её другом. — Принёс тебе завтрак, — неловко говорит он, ставя поднос с едой у подножия двери после того, как отперает её. Элли держит рот на замке. Ей нечего ему сказать. Надо отдать должное, Люк выглядит почти таким же уставшим, как и она сама, словно не сомкнул глаз. «Хорошо», — злобно думает она. Люк едва может смотреть на неё, его взгляд ускользает, как только он бросает взгляд в её сторону, затем неловко прочищает горло и уходит, не говоря больше ни слова. Апельсиновый сок и два тоста мало помогают ослабить гнев, поселившийся в её животе. «В каком-то смысле Кэмпбелл всё же получил возможность позлорадствовать, — думает она, —послав Люка». Люка, который был её другом. Доброго, мягкосердечного Люка. Способ Кэмпбелла сказать: «да, я даже Люка перетянул», чтобы она чувствовала себя ещё более одинокой. Ещё более недоверчивой ко всем, кто был рядом. Она зла, потому что это работает. Зла на Кэмпбелла, зла на глупую Лекси и Гарри, даже зла на Уилла, который всегда так настаивал на том, что она хороший лидер — настолько хороший, что, по-видимому, даже не учуяла заговор, зреющий прямо у неё под носом. Но больше всего Элли зла на себя — потому что она знала, что это случится. Она всегда знала. — Они пристрелят меня, как пристрелили её. Ты просишь меня умереть за тебя, — вот что она сказала Уиллу все те месяцы назад, потому что тогда уже знала, чем это кончится. Но это случилось не сразу, и Элли позволила себе успокоиться, освоиться в этой роли. Какое-то время ей это даже искренне нравилось, как, например, во время речи перед ужином в честь Дня Благодарения, когда она видела, как загорается надежда в глазах людей, а затем во время самой трапезы, когда плоды труда всех окупились, и Элли действительно чувствовала, что чего-то достигла, что вела этих людей. Свой народ. Прессман была дурой. Эти люди не более преданы ей, чем любому другому, кто делает вид, что знает, что делает, понимает она теперь. Кэмпбелл. Лекси. Гарри. Всё, что нужно — это какой-то крючок, и они подсаживаются, стадный инстинкт во всей красе. Кассандра, снова и снова подбрасывающая монетку, и толпа, абсолютно заворожённая — хотя это ничего не значит. Это так просто. Элли снова вспоминает, чем всё это должно закончиться, особенно с Кэмпбеллом за кулисами. Её время вышло. Дни продолжаются в том же духе ещё какое-то время. Ей дважды в день приносят еду и воду, утром и вечером, и трижды выводят в туалет. Это всегда Люк, который едва может смотреть на неё и никогда не говорит ничего, кроме скупых, односложных фраз, описывающих предстоящее действие. «Завтрак». «Туалет». «Ужин». Она думает, что это, должно быть, своего рода наказание и для него тоже, в какой-то степени, но всё ещё слишком зла, чтобы зацикливаться на этом. По крайней мере, он может пойти домой и в конце дня убежать от всего этого, подышать свежим воздухом, поспать в тёплой постели. Тем временем Элли проводит ночи, свернувшись калачиком, дрожа от холода, кончики пальцев немеют, когда она засовывает их под мышки, отчаянно пытаясь сохранить хоть немного тепла. Ей не дали сменной одежды, одеял или чего-то ещё, как и не позволяли принять душ. Она чувствует, как её волосы становятся жирными, а кожа сохнет от холодного воздуха, в придачу ко всем прочим неприятностям долгого пребывания в одной и той же одежде. У неё всё ещё слишком много гордости, чтобы сказать что-либо об этом во время периодических визитов Люка. Она не позволит Кэмпбеллу думать, что он наконец сломал её — к чёрту. Может быть, теперь это будет всей её жизнью. Может быть, Уилл ошибался, когда говорил, что момент, которого она ждала, ещё не настал — может быть, руководство Нью-Хэмом и было этим моментом, и теперь он позади. Элли пытается вспомнить, когда в последний раз руководство приносило ей настоящее, правильное и стоящее удовольствие. Вероятно, это было до пира на День Благодарения, до того, как в их головы закрались мысли об отравлении и саботаже. До маленькой импровизированной выходки Лекси. Сидеть там, наслаждаться едой с друзьями и ровесниками, чувствуя, что им удалось уловить дух дома. Будто их маленький городок действительно сплачивается, заново крещённый и похожий на начало чего-то нового. Может быть, всё, на что Элли теперь может рассчитывать — это ежедневные перерывы на еду и туалет. Может быть, она сможет сидеть здесь, пока её кости не станут хрупкими, мышцы не атрофируются, и она не зачахнет. Может быть, она умрёт здесь — от холода, от голода, от чистой скуки. Элли полагает, что если её ударит, она могла бы разбить любую из этих винных бутылок и здорово напиться, но у неё есть подозрение, что это не оценят. Сёстры Прессман — мученицы города Нью-Хэм. Люди усвоили урок, ненадолго, после Кассандры. Они придерживались правил и были в безопасности, отрезвлённые смертью своего лидера, пока урок мало-помалу не начал ускользать из их сознания. Элли интересно, как долго они будут делать то же самое для неё, после того как она умрёт, прежде чем всё снова погрузится в безумие. Она пробыла в винном погребе три с половиной дня, прежде чем кто-то, кроме Люка, пришёл её навестить. И снова это не Кэмпбелл — у Элли такое чувство, что она вообще не увидит своего кузена. Без сомнения, это продуманный шаг с его стороны — позволить ей накопить разочарование или дать ей повод сомневаться в себе и во всех решениях, которые она когда-либо принимала. У Кэмпбелла нет причин спускаться сюда и злорадствовать — он уже сделал это, когда заставил Эль плюнуть ей в лицо. Нет, он закончил. Для него всё кончено, он победил. В тот вечер это Гарри спускается в коридор, почти как запоздалая мысль, после того как Люк ставит поднос с едой. Она сидит, прислонившись спиной к дальней стене, поджав колени и опершись на них локтями. До того как её увели в машину Гвардии в тот день на городской площади, когда Гарри и Лекси объявили о своём совместном мэрстве, Гарри бросил на неё взгляд. Элли тогда не задумывалась об этом, слишком поглощённая безумием того дня и последовавшим гневом. Но она думает об этом сейчас, о его взгляде. В то время она была слишком ошеломлена тем, как быстро обернулся день, грубой рукой, схватившей её за локоть, жжением пореза на лбу. Она тупо посмотрела на Гарри, а затем отвернулась с громким гулом в голове, который мешал ей найти что-то более глубокое в его выражении лица. Но теперь, в её памяти, это ясно как день. Читать Гарри Бингхэма никогда не было для неё сложно, по какой-то причине. Она всегда умела его расшифровывать. Сожаление, стыд, гордость, гнев, беспомощность — всё смешалось в темноте его глаз, в линии его челюсти, в напряжении его губ. Как ни странно, он выглядел почти так, будто предал её. (Странно, потому что Гарри никогда не притворялся, что верен ей или тому, за что она боролась — так почему же этот взгляд? Почему это чувство?) Элли размышляет обо всём этом за те несколько секунд, что нужны ему, чтобы спуститься по лестнице и подойти к стеклянной двери, часть её мозга отмечает само чудо видеть кого-то нового после монотонности последних нескольких дней. — Привет, Элли, — говорит он, входя в погреб вслед за Люком. — Эм… как ты? Элли смотрит на него пустым взглядом. Он серьёзно? — Просто замечательно, — говорит она. Элли пытается съязвить, но это звучит неубедительно, поскольку её голос срывается на хриплый шёпот от долгого молчания. Она облизывает губы; они обветрены и шелушатся от холода. — Слушай, я… — начинает он и тут же осекается, на секунду нахмурив брови. Он оглядывает её, понимает она, и Элли подтягивает колени ещё выше, пока не начинает думать, что, должно быть, выглядит так, будто пытается стать меньше под его пристальным взглядом. — Во что ты одета? — Что? — вопрос застаёт её врасплох. Какое ему дело? — Я просто хочу сказать… тебе что, не дали сменной одежды? — Гарри резко поворачивается к Люку, который просто пожимает плечами. — А ты сказал им это сделать? — парирует Элли. — Разве ты не должен теперь быть главным? Или погоди, дай угадаю, он так и не потрудился дать вам инструкции, и вы просто держитесь на плаву, пока он не скажет, что делать дальше? Люк вздрагивает от этих слов; Элли понимает, что попала в точку. Но Гарри, кажется, не слышит её, продолжая наседать. — Боже, Элли — они что, просто оставили тебя в таком виде? — он звучит взволнованно, словно это не его вина, что она в таком положении, делая шаг ближе и вглядываясь в неё. На этот раз Элли заставляет себя оставаться на месте, не отшатываться от него. Она ни капли не боится Гарри, но не хочет, чтобы он видел то, что, как она знает, там есть — усталость, дрожь в руках от холода, общее состояние, в котором оказываешься после трёх дней, проведённых в подвале безвылазно. Внезапно Гарри выпрямляется и, к удивлению Элли, направляется к Люку. — Какого хрена? — шипит он под нос. — Вы, ребята, совсем за ней не следили, она в той же одежде, спит на полу, у неё, блядь, переохлаждение, потому что это буквально морозильная камера. Или вы не заметили, что у неё губы синеют? Люк просто переминается с ноги на ногу — по натуре он не из тех, кто позволил бы человеку замёрзнуть насмерть, но Элли знает, что он был слишком поглощён собственным стыдом, чтобы по-настоящему смотреть на неё дольше, чем мельком. — Это так пиздец неправильно… — продолжает Гарри. — Ничего из этого не должно было случиться. И Элли… Господи, Грег Дьюи убил её сестру, и она даже с ним так не обращалась! — он жестом указывает туда, где всё ещё сидит Элли. — Не хочешь перестать говорить обо мне так, будто меня, блядь, здесь нет? — вставляет Элли, скрещивая руки на груди, проявляя живой интерес к направлению их разговора. Она, может, и презирает Гарри и всё ещё переживает предательство Люка, но прямо сейчас она сделала бы почти всё ради горячего душа. — Элли, слушай — знаю, что я последний человек, которого ты хочешь сейчас слышать. Поверь, я понимаю, — говорит Гарри, поворачиваясь к ней. — Но это, — он жестом указывает на неё, — я могу исправить. Я могу это сделать. Хорошо? — Ты знаешь, ему это не понравится, — бормочет Люк у локтя Гарри. Ах, вот оно: четвёртый человек в комнате, тот, кто за всем этим стоит, наконец упомянут открыто. Часть Элли рада — она не сходит с ума, и все усилия Кэмпбелла по распространению влияния были не напрасны. Он действительно тот, кто здесь заправляет. — Мне плевать, — отрезает Гарри. — Я теперь мэр, или со-мэр, или как там они это называют. — И что же ты сделаешь, господин Мэр? — спрашивает Элли. За спиной Гарри Люк смотрит на неё, когда она говорит — действительно смотрит на неё впервые за несколько дней, и она знает, он видит то же, что видел Гарри. У него потрясённый вид. Элли действительно промёрзла до костей, и не в первый раз задаётся вопросом, как там поживает город под триумвиратом Гарри/Лекси/Кэмпбелл теперь, когда зима полностью вступила в свои права. Начались ли уже драки на улицах из-за приватизированной еды и ресурсов? Работает ли ещё отопление? Газовые линии? Есть ли планы на случай снежных бурь, отключений электричества? Но затем она вспоминает, что это больше не её проблема, и причина этого стоит перед ней. Гарри поджимает губы. Элли видит, как шестерёнки работают у него в голове, и вспоминает на секунду, что он, вообще-то, был соперником Кассандры в старшей школе, а значит, его умственные способности чего-то стоили, когда не были затуманены депрессией и алкоголем. — Её вообще не должно здесь быть, — говорит он, обращаясь теперь к Люку. — Люди были ахуеть как недовольны её обращением с задержанными — Лекси об этом без умолку талдычила. А теперь мы делаем то же самое. Какой в этом смысл? У Люка нет хорошего ответа на это, рот открывается и закрывается. Элли знает, что Гарри плевать на всю эту фальшивую риторику о гражданских свободах, которую разводила Лекси. Это всё ради пиара ситуации, чтобы, когда Люк развернётся и доложит Кэмпбеллу, у них было объяснение самовольным действиям Гарри. По крайней мере, Элли так думает. Гарри выглядит искренне расстроенным, и она не может сказать, часть ли это пиара тоже. Элли решает, что с неё хватит попыток понять Гарри; он не стоит её времени. Они вдвоём могут решить, что с ней делать и как оправдать это перед Кэмпбеллом. Ей всё равно, и они не заслуживают больше ни одной её мысли. Какая разница, проведёт ли Элли следующие несколько дней здесь, в этом винном погребе, или прикованная наручниками к батарее, или где-то ещё? Всё равно всё закончится одинаково, пока её кузен у руля. Каким-то образом Элли оказывается стоящей перед резиденцией Бингхэмов на её большой круговой подъездной аллее. Она не была здесь неделями, но эти огромные размеры всегда поражают. Не то чтобы её дом был маленьким, но особняк Гарри — это та самая старая новоанглийская роскошь. — Пошли, — бормочет Гарри, отпирая входную дверь. Сюда они приехали вдвоём, в машине Гарри, после того как он и Люк ещё немного поспорили. В конце концов Гарри сказал, что ему «плевать» и что он «теперь главный», звуча довольно по-детски, по мнению Элли, для того, кто должен отвечать за город из двухсот с лишним человек. Она также не думает, что Люк побежит докладывать об этом Кэмпбеллу сразу же, как могли бы Кларк или Джейсон, и спор как-то обречённо заканчивается. Когда они входят внутрь, место пустует и безупречно чисто. Будто здесь убрались и всё расставили по местам, словно со страницы Architectural Digest, что несколько ошеломляет её, поскольку она уверена, что, кроме Гарри, здесь нет никого, кто мог бы это сделать. Она никогда не видела его пустым раньше, понимает Элли — два раза, когда она была здесь, повсюду были люди, от вечеринки и затем от группы ребят, которые въехали после правила Кассандры о совместном проживании. Это, наверное, было то, что больше всего бесило Гарри в правилах Прессман: заставляло его делить этот большой, красивый дом со всеми. Сначала Элли не могла этого понять; она думала, это просто потому что Гарри эгоистичный и избалованный. И хотя это было правдой, возможно, было и что-то ещё. Идея иметь людей, которых ты любишь и о которых заботишься, всё время рядом — Уилл, Гризз, Бин, Горди — утешала её. В конце концов, они её друзья. Но у Гарри не было никого подобного; его дом был в основном полон незнакомцев. Хотя сейчас, думает она, в таком виде он выглядит немного одиноко и неуместно, весь пустой, ничто, кроме света и холодного воздуха, не заполняет просторные помещения днём. Элли пришла сюда добровольно, без протестов или, по сути, вообще без единого слова, сказанного Гарри; она видит, что ему неловко, по тому, как он постоянно прочищает горло и рассеянно почёсывает затылок, но ей всё равно. Она не хочет с ним разговаривать. Под безнадёжным, смирившимся настроем гнев всё ещё там. Но когда Гарри ведёт её в свою спальню, а затем достаёт пару наручников, Элли напрягается. — Какого хрена? — спрашивает она. — Да ладно, — вздыхает Гарри. — Слушай, я не сделаю тебе больно, хорошо? Элли знает, что Гарри трус, особенно в этой странной, обессиленной версии своего прежнего «я», и знает, что она его не боится. Но всё равно бросает на него скептический взгляд. — Я не собираюсь притворяться, что ты больше не пленница, хорошо? — говорит Гарри, указывая на батарею в углу своей комнаты. Так вот какой у него план. — То есть ты привёз меня сюда, чтобы я просто обменяла одну камеру на другую? Только в этой я должна всё время видеть твоё лицо? Без обид, но, может, я тогда лучше останусь в винном погребе, — огрызается она, скрещивая руки на груди. Гарри на секунду зажимает переносицу, прежде чем ответить. — Слушай. Ты всё ещё под стражей, хорошо? Я не могу просто позволить тебе бродить по дому, а потом сбежать среди бела дня. Но здесь есть еда, вода, тепло, душ. Ты можешь читать книги, смотреть телевизор, что угодно. Хорошо? Элли закатывает глаза. Если бы она хотела сбежать, она бы сделала это, как только вышла на улицу. Но она не хочет, потому что бежать некуда — она в городе, жители которого аплодировали её заключению и забрасывали камнями, в городе, которым заправляет её кузен-психопат, который, она почти уверена, желает ей смерти. Но три дня одиночества с небольшим количеством этих маленьких удобств или вовсе без них заставили Элли серьёзно задуматься о тяготах системы уголовного правосудия. Честно говоря, описание Гарри звучит намного, намного лучше, чем то, как она проводила время в винном погребе, но, конечно, Элли не собирается говорить это вслух. Она пожимает плечами и вздыхает. — Ладно. Пофиг. Он подходит, чтобы приковать её наручниками, но Элли неловко переминается, отчётливо осознавая, что она не мылась и не меняла одежду несколько дней. — Я могу хотя бы сначала воспользоваться твоей ванной? Принять душ? — Эм, да, конечно, — говорит Гарри, отступая. Никто не потрудился дать ей захватить одежду или другие вещи, когда её заключали под стражу, и у Гарри, очевидно, не хватило предусмотрительности сделать это за неё до того, как он привёз её сюда. Она вопросительно поднимает на него брови. — У тебя есть какая-нибудь одежда? — О, эм. Да. Почему бы тебе не зайти, а я… эм… оставлю её у двери, когда закончишь. Элли кивает, а затем направляется в его ванную. Он старательно избегает смотреть на неё, но сейчас всё, о чём она может думать, — это как встать под горячий душ и наконец снова стать чистой. Его ванная, как и его комната, и остальная часть дома, огромна и респектабельна. Везде современная отделка, полированные ручки и лейка душа с тропическим ливнем. Ей почти хочется смеяться — разительный контраст роскоши с тем фактом, что они, по сути, живут в постапокалиптическом аду, поразителен. Впервые за несколько дней Элли смотрится в зеркало. Под глазами тёмные, почти синякоподобные круги, кожа бледная и шершавая. Её волосы, которые она всегда считала одной из своих лучших черт, жирные и безжизненно свисают вокруг лица. Когда она впервые встаёт под струи душа, Элли почти рыдает от облегчения. Само ощущение горячей воды, бегущей по коже и волосам, смывающей тяжесть мира с её плеч, переполняет её. Чувство онемения, которое окутывало всё с тех пор, как её заперли в винном погребе, исчезает, растворяясь в пару и мыле. Впервые за несколько дней Элли снова чувствует себя почти собой. Это чудесное чувство, однако, меняется, когда её мысли и эмоции всплывают на поверхность. Когда она стоит под водой, всё это снова обрушивается на неё, как монументальная приливная волна, заставляющая задыхаться и дрожать. Слёзы падают, жгут глаза, смешиваясь с горячей водой сверху, когда Элли вспоминает последовательность событий, которые привели её именно в это место, плачущую в душе Гарри Бингхэма, где она, по сути, его пленница. Она скучает по Кассандре. Она скучает по маме. Она скучает по Уиллу, и Горди, и по остальным друзьям. Она скучает по тем временам, когда мир не был таким испорченным. И ей грустно — за себя, за город, за всех людей в Нью-Хэме, которые будут бороться и сражаться друг с другом и умирать при правлении Кэмпбелла, потому что она знает, что это случится. Когда последняя жалость к себе утекает в слив, однако, и она наконец выключает воду, Элли возвращается туда, где была в начале: злая. Злая и преданная. У двери её ждёт свежий комплект одежды, когда она приоткрывает дверь, как и обещал Гарри. Старая толстовка и спортивные штаны, которые, кажется, примерно её размера, возможно, раньше они принадлежали Келли, оставленные здесь ещё из «прошлого» времени. А также свежее бельё, тоже, вероятно, Келли, и Элли старается не чувствовать себя неловко, надевая его. В конце концов, это просто одежда, и она научилась отделять смысл от мирских вещей месяцы назад. Гарри нигде не видно, когда она выходит из ванной, её волосы влажными кудряшками свисают вокруг лица. Хорошо. Она не хочет видеть его прямо сейчас, хотя всё ещё не может понять, почему именно чувствует себя преданной им. В конце концов, он был её изначальным противником. Она думает, что просто никогда не ожидала, что он сделает это таким образом. Элли просматривает его книжную полку, когда Гарри снова открывает дверь в спальню, держа стакан воды. — Я не был уверен, когда ты закончишь, — неуклюже начинает он, протягивая ей стакан. Элли смотрит на него, скрестив руки. — Ладно, — неловко бормочет он, ставя его на свой стол. — Слушай, я не обязан был привозить тебя сюда… — Нет, не обязан, — перебивает его Элли. — Так зачем ты это сделал? Ты мог просто оставить меня, и никому бы не было дела. Весь город меня ненавидит, в конце концов. — Это неправда— — «Это люди, которым ты доверяла, и они предали тебя», — вспоминает она, бросая его слова обратно ему в лицо. — Хочешь рассказать мне, как ты это придумал? Потому что ты знаешь, что я не пыталась украсть выборы или что там вы, ребята, на меня навесили. — Это было не... я не пытался, — говорит он, явно борясь с тем, сколько, по его мнению, он может ей рассказать. — Можешь не притворяться, — фыркает Элли. — Я знаю, это был Кэмпбелл. Он пришёл ко мне домой, когда меня арестовали, как какой-то, блядь, злодей из фильма. Сказал, что хочет «дёргать за ниточки», и забрал Эль с собой. Гарри на мгновение сжимает челюсть. — Почему ты вообще арестовала Эль? Ты должна была знать, что это разозлит его. Элли чувствует, как напрягается, а затем полностью поворачивается к нему. — Ты не смеешь меня об этом спрашивать, — яростно говорит она, чеканя каждое слово. — Никогда больше не спрашивай меня об этом. И я знаю, что ты слишком увяз в его странной игре во власть, но если бы ты был умён, ты бы тоже держался подальше от Кэмпбелла. Гарри молчит, хотя в его глазах огромное смятение. На мгновение что-то тёмное пробегает по его лицу, прежде чем выражение снова разглаживается — маска, видит Элли. Та же, которую он надел перед толпой в тот день, когда объявил её и Уилла предателями. Гладкая и надменная, будто он может снова стать прежним, если просто попытается. Маска для того, кто притворяется, что знает, что делает. — Что ты собираешься делать? — бросает вызов Элли. — Вы с Лекси теперь мэры. Я пыталась спросить её о том же, но она ответила только чушью. Я знаю, что ты не глуп, Гарри. Что ты собираешься делать? — Мы уже позволили всем вернуться в свои собственные дома, — начинает он. Звучит заученно. — Прошло несколько месяцев, и люди заслуживают жить в комфорте своих собственных домов. — Хорошо? И что дальше? — говорит Элли. — Что будет, когда отключится электричество? Отопление? Еда испортится? Что вы будете делать? Мы буквально проходили это с Кассандрой, когда только попали сюда. Какой тогда твой план? — Прошло несколько месяцев, нет причин думать, что это может случиться, — парирует он. Элли насмешливо смеётся. — Какая увертливая речь! Разве ты не был в команде дебатов? Это не ответ. — Мы не можем жить в страхе. Вот и всё, что я пытаюсь сказать. — Нет, что ты пытаешься сказать, так это то, что всё должно вернуться к тому, как было, когда жизнь была нормальной и мы были в Вест-Хэме, потому что ты слишком боишься признать, что это не игра. Мы не проснёмся однажды и не вернём свои жизни. Это наша реальность теперь, и ты слишком большой трус, чтобы смотреть в лицо последствиям. Элли чувствует себя живой, пульсирующей энергией — это те дебаты, в которых им было отказано, это то, что она могла бы сказать ему и всей толпе в тот день, если бы Лекси не вмешалась. Может, с меньшей злобой и с большим посылом надежды, но всё же. У Гарри, кажется, нет хорошего ответа. — Я не должен перед тобой отчитываться, — говорит он, уходя от ответа. — Если ты забыла, ты всё ещё под арестом. — О, я не забыла, — говорит Элли, обводя жестом комнату. — Поверь, это последнее место, где я хочу сейчас находиться. Два других раза, когда я была в этой комнате, были невесёлыми, и не думаю, что этот будет другим. Гарри резко замолкает, его щёки слегка розовеют. Элли чувствует удовлетворение — она была готова никогда больше не поднимать тему их единственного раза, и уж точно не собиралась упоминать, насколько не впечатляющим был опыт, но было чертовски приятно бросить это ему в лицо. — Так что давай. Запри меня, закуй в наручники, выброси ключ. Мне, блядь, всё равно, — говорит она, протягивая запястья. — Я не… мы не обязаны это делать, — раздражённо говорит Гарри. — Просто. Ты не можешь покидать эту комнату, хорошо? Мы можем просто договориться об этом? — Как великодушно с твоей стороны, — саркастично говорит Элли. — В любом случае, это неважно. Сомневаюсь, что Кэмпбелл позволит мне здесь остаться. — Да, ну, Кэмпбелл здесь не главный. — Правда? А я-то думала. После этого они больше не разговаривают, чему Элли рада. Пока она была в душе, Гарри соорудил для неё импровизированное спальное место рядом со своей кроватью, на стороне, противоположной окну, с подушками, одеялами и тем, что похоже на старый спальный мешок. Очевидно, он не предложил бы ей кровать, пока сам спит на полу. Типично. Но она не говорит ни слова, и, хоть ей и не хочется признавать, простое ощущение быть укрытой одеялом в миллион раз лучше, чем дрожать на полу винного погреба Люка. Несмотря на это, Элли быстро засыпает, слишком истощённая физически и морально событиями последних дней. Её разум отключается, когда она закрывает глаза, и Элли понятия не имеет, выключает ли Гарри свет и ложится ли спать. Когда она просыпается, утреннее солнце просачивается сквозь щели в плотных жалюзи на окне, Гарри уже нет. Кроме сбитого места на его кровати, где одеяло отброшено, она не могла бы сказать, спал ли он вообще. Когда она смотрит на электронные часы на тумбочке, Элли понимает — конечно, он уже встал, потому что она проспала почти двенадцать часов, дольше, чем спала неделями, месяцами, с самой ночи после выпускного. Первое, что она делает, когда встаёт, — полностью поднимает жалюзи на окне, позволяя настоящему дневному свету наполнить комнату. Снаружи очередной холодный, унылый день без единого проблеска синевы в небе за толстой пеленой облаков. Деревья теперь совсем голые, трава пожухла, весь мир выглядит таким же суровым и пустым, как небо над головой. Где-то здесь есть метафора, думает Элли, но она слишком устала, чтобы пытаться её найти. Когда она высовывает голову из комнаты, у двери стоит Люк, с выпуклостью пистолета в кармане своей куртки-«письменника». Конечно, её будут охранять, когда Гарри нет рядом, чтобы следить самому. Глупо было с её стороны испытывать эту долю секунды надежды, что она сможет просто выйти за дверь. Может, не для побега — она знает, что бежать некуда — а просто ради иллюзии свободы на немного. — Что ты делаешь? — шипит он, увидев её. — Заходи обратно! Только почувствовав злость в его тоне, она понимает, что они в доме не одни. Из кухни внизу доносятся голоса, похоже, что два человека пытаются вести приглушённый спор. Голос Кэмпбелла, понимает она. Значит, он наконец узнал о местонахождении Элли. Люк заставляет её закрыть дверь, но Элли прижимается ухом к дереву, напрягаясь, чтобы разобрать обрывки разговора. Разобрать сложно, но ей удаётся уловить несколько слов и фраз. Они бессвязны, и она не может уловить смысл ни одной из них, пока внезапно они не переходят в полноценную ссору. Элли кажется, она слышит, как Гарри кричит что-то вроде: «ладно, мне, блядь, всё равно», но она не уверена. Она снова рискует приоткрыть дверь, когда на некоторое время перестаёт их слышать. Люк издаёт протестующий звук и встаёт перед дверью, загораживая ей обзор — не то чтобы было что видеть, кроме коридора. Кажется, теперь всё кончено, потому что она слышит, как Кэмпбелл говорит Гарри: «удачи, блядь, чувак», прежде чем уйти через входную дверь. Через некоторое время Гарри врывается в комнату, выглядя безумным и растрёпанным. В том, как он двигается, есть что-то странное, будто он не может ни на чём сосредоточиться, расхаживая взад-вперёд. — Думаю, он воспринял это не очень хорошо, — говорит Элли, прислонившись к его столу и скрестив лодыжки. — Заткнись, блядь, — взволнованно отвечает Гарри. — Мне нужно подумать. — Впервые за всё время. Он бросает на неё злобный взгляд и возвращается к расхаживанию. — Почему ты это делаешь, Гарри? О чём тут думать? — спрашивает Элли. — Несколько недель назад ты едва мог встать с постели. Теперь хочешь революционизировать город? Разыграть из себя Адама Смита? О, но ты слишком благороден, чтобы позволить мне, человеку, против которого ты, блядь, организовал переворот, пострадать. Ты вообще продумал это, прежде чем делать? Что-либо из этого? — Я сказал, заткнись, блядь! — кричит Гарри, закрывая голову руками. У него дрожат руки, замечает Элли, и блеск в глазах выглядит гораздо более паническим, чем того требует ситуация. — Я просто пытался помочь тебе. И да, Кэмпбелл был этим недоволен. Но, как я уже сказал, он здесь не главный. — Хорошо, конечно, — говорит Элли, её голос далёк от искреннего. — А как насчёт Лекси? — Ей плевать, что с тобой случится, пока ты не на пути. И ты знаешь, она не была сторонницей винного погреба, — отвечает Гарри, но выглядит рассеянным. Он тоже вспотел, вытирает лоб ладонью. Элли видела Гарри в разных состояниях, но никогда в таком, никогда таким нервным, с бегающими повсюду глазами. На его столе стоит бутылка виски, которую он замечает, хватает и тут же откупоривает, делая большой глоток прямо из горла. — Ого. Немного рановато, тебе не кажется? Он ничего не отвечает, просто вытирает уголок рта тыльной стороной ладони. А затем вылетает из комнаты, забрав бутылку с собой. Элли не видит его до наступления темноты. Как обычно, Люк приносит ей еду дважды в день. В принципе, мало что изменилось, за исключением того, что теперь у неё есть доступ к ванной и душу, когда она захочет, и она может коротать часы в комнате Гарри, читая книги с его полки или глядя в окно, чем она и занимается в изобилии. Элли почти закончила «Старик и море», когда он возвращается, шатаясь и пахнущий алкоголем. Она ничего не говорит ему, когда он пробирается внутрь, ругаясь под нос, когда задевает бедром бильярдный стол. Это нелепая вещь для спальни; Элли всегда так думала, с того первого раза, когда увидела его. Какого хрена он играет в бильярд? Гарри едва замечает её, сидящую за его столом. Она поворачивается в компьютерном кресле и наблюдает, как он, кажется, падает на край кровати, скинув обувь. Она не знает, пьян ли он ещё с утра, или начал пить снова позже, разбираясь с тяготами лидерства. Она не спрашивает, и он ничего не говорит; в конце концов, Элли поворачивается к нему спиной, чтобы дочитать книгу. Спустя долгое время Гарри наконец нарушает тишину. — Как ты это делала? — спрашивает он приглушённым голосом. Она оборачивается и видит, что Гарри теперь лежит на кровати полностью, лицом наполовину уткнувшись в подушку. — Что делала? — Имела дело со всеми всё время. — Не так просто, а? Управлять городом? — ей хочется позлорадствовать, но Гарри выглядит так, будто вот-вот отключится. — Я не знаю, — честно говорит она после паузы. — Думаю, мне очень помогали друзья. Система поддержки. Это довольно подлый удар. У Гарри нет ничего подобного, кроме Кэмпбелла и той власти, которую он, кажется, имеет над Гарри, чтобы дёргать за ниточки из-за кулис. Он не двигается, просто издаёт приглушённый, безрадостный смешок. — Лекси — стерва, не так ли? — говорит он после паузы, переворачиваясь на спину и глядя в потолок. Элли на самом деле улыбается. — Полагаю. Ты тоже, впрочем, такой. — Ой-ой-ой. — Я имею в виду, я знаю, мы не были друзьями и не во всём соглашались, но… Почему-то я никогда не ожидала, что ты сделаешь это, — говорит она, впервые честно. Тусклый свет спальни, освещаемой только маленькой лампой для чтения на столе Гарри, окрашивает всё в приглушённый оранжевый свет. С его места на кровати лунный свет проникает через окно, где небо, наконец, очистилось от облаков. Трудно разглядеть его выражение, поэтому Элли продолжает, вопрос вертится на кончике языка. Она задавала его раньше, но никогда продуктивно, по-настоящему, когда думала, что он даст правдивый ответ. Теперь, только они вдвоём в его спальне, без давящего мира вокруг них, без вот-вот вспыхнувшей ссоры, с расслабленными от алкоголя конечностями Гарри, когда он лежит уныло поверх одеяла, ей кажется, что это, возможно, шанс для него быть честным. — Почему ты всё это делаешь, Гарри? Она видит, как его кадык дёргается, когда он сглатывает. — Я не знаю, — полубормочет он. — Часть меня хотела, сначала. Я знал, что это плохая идея, но… Кэмпбелл уговорил меня. Но потом всё стало так безумно. Я не хотел этого, — говорит он, имея в виду насильственный захват власти. — Наверное, у меня не было выбора. — Что ты имеешь в виду? — спрашивает Элли, чувствуя, что они вот-вот доберутся до сути. — Это Кэмпбелл? Гарри просто бросает на неё взгляд, злой и безнадёжный. — Это неважно. Не прошло и недели, а я уже всё испортил, — бормочет Гарри, закрывая глаза рукой. Он выглядит измученным. Элли встаёт и подходит к кровати, чтобы посмотреть на него сверху вниз. Гарри смотрит на неё исподлобья из-под ладони, лежащей на лбу. Их положение зеркально отражает тот случай несколько месяцев назад, до Дня Благодарения, когда он едва мог встать с постели. Сейчас всё немного по-другому — он теперь чисто выбрит и принял душ, и одет в настоящую одежду, а не в многодневные спортивные штаны. Но в его глазах тот же взгляд, словно во всём этом нет смысла, словно он тонет. В этот момент маска снята, и он просто уязвимый мальчик, который не знает, что делать. На этот раз Элли не протягивает руку, чтобы схватить его за запястье в порыве тепла и понимания. — Смирись, — серьёзно говорит она ему, чеканя слово. Он убирает руку со лба и моргает. — У твоих действий есть последствия, Гарри. Просил ты их или нет. Так что теперь тебе придётся с ними разбираться. А затем она отворачивается от него. Больше нечего сказать, поэтому она идёт в ванную умыться и приготовиться ко сну. Когда она выходит, весь свет выключен, и Гарри повернулся к ней спиной, всё ещё в той же одежде, что и днём. Элли не может сказать, спит он или нет, поэтому она ложится в своё маленькое гнездо из одеял на полу и пытается игнорировать его присутствие, пока наконец засыпает. На следующее утро Гарри снова нет, когда Элли просыпается, и он не возвращается до поздней ночи, когда она уже свернулась калачиком на своём месте на полу. Дни продолжаются так некоторое время; Элли почти не видит его, а когда видит, они почти не разговаривают. Когда Гарри возвращается, всегда ночью, иногда он пьян, иногда нет, но он, кажется, настроен игнорировать её. Сначала Элли пытается выпытать у него информацию — о городе, о том, что они сделали с Уиллом или Горди, о Бекке и ребёнке, о земле, которую нашёл Гризз. Но он не сдаётся. Самое большее, что она может от него получить, — это пустой взгляд, маска снова на месте, если ей вообще удаётся заставить его взглянуть в её сторону. Она перестаёт пытаться через день или два, довольствуясь тем, что просто проводит дни, читая все его книги — а их у него много. Там много Хемингуэя, много Твена, немного Фолкнера, немного Фицджеральда. Великая американская классика, и ей почти хочется смеяться от того, насколько это раздражающе по-староденежному и показно, не считая того факта, что она знает, что Гарри, вероятно, действительно прочитал их все. Никто не получает главную роль в «Розенкранц и Гильденстерн мертвы» без любви к литературе; это она хорошо помнит из своих давно потерянных школьных дней. На третий день (или четвёртый? или пятый? для Элли всё начинает сливаться) Гарри часами не встаёт с постели. Она просыпается, а он там, свернулся под одеялом, повернувшись спиной к окну так, что смотрит на пол, где спит она. С этого ракурса Элли не видит его лица, но видит макушку, торчащую из-под простыней, его дикие тёмные кудри, отражающие яркий свет, льющийся из окна. Идёт снег, с удивлением понимает она, вылезая из своего гнезда и подходя к окну. Свежий слой покрывает всю землю, укутывая мир пушистым одеялом. Первый снег в году. Что-то словно сдвигается в груди Элли при виде снегопада, всё ещё падающего с неба. Она всегда любила снег, с детства — особенно свежий, нетронутый снег. Всё всегда выглядит таким чистым и незапятнанным, как новое начало для всего мира. Но сейчас в горле застряло что-то иное, не детское изумление. Когда они все прибыли в это место на тех автобусах, лето ещё витало в воздухе. Дни были длинными, а ночи тёплыми. У них были вечеринки, дикие и пьяные, с криками на улицах, ещё не осознающие глубины своего положения. Теперь всё холодно и неподвижно, и всё так, так изменилось. Гарри стонет, шевелясь. Элли не поворачивается, чтобы посмотреть на него, но в отражении окна видит, как он поднимает голову и щурится на неё, прежде чем натянуть одеяло на голову и снова заснуть. Она ничего не говорит ему, чтобы разбудить, просто одевается и тихо садится за его стол, чтобы продолжить чтение с того места, на котором остановилась в книге «Когда я умирала». Как ни странно, эти несколько дней были спокойными. Ей не нужно беспокоиться о том, как зима повлияет на всех, как они переживут холод, как начнут заниматься сельским хозяйством, когда наконец наступит весна. Она может даже притворяться, что Гарри нет рядом, особенно когда он уходит из комнаты на весь день, как только наконец вытаскивает себя из постели. Она может даже притворяться, что не видит, что с ним происходит, как Гарри на её глазах регрессирует до состояния, в котором был за несколько недель до Дня Благодарения. Она может играть в притворство и теряться в уюте знакомой литературы, ничего не делая, кроме как наблюдая за падающим за окном снегом. Проблема возникает ночью, после того как она засыпает. Вот в чём дело с кошмарами, полагает она: они приходят, когда ты не можешь ничего поделать. Снегопад того дня снова заронил в её мысли эти грызущие проблемы, как бы она ни старалась их прогнать, заставил задуматься о том, сколько времени прошло с тех пор, как они прибыли в Нью-Хэм. О том, насколько она сама стала другой — старая Элли, та, что жила в тени старшей сестры, исчезла. Элли-лидер тоже исчезла теперь, и то, что осталось — она ещё точно не знает, кто этот человек. Той ночью, после того как она закрывает глаза и погружается в сон, Элли снова на лужайке перед толпой, которая улюлюкает, когда она выходит из машины, выплёвывая слова вроде «предательница» и «стерва». Только на этот раз, когда первый камень попадает ей над бровью, Лекси не вмешивается, чтобы остановить это. Жестокая улыбка расползается по её лицу, и камни продолжают лететь, всё больше и больше, толпа становится громче и злее с каждым броском. Рядом с ней падает Уилл, его голова расколота, кровь хлещет, ярко-красная и тошнотворная, на тротуар. Она едва видит сквозь град, но отчаянно взывает о помощи к кому-нибудь, любому в толпе. Элли чувствует, как её кости трещат, кровь капает в глаза, затуманивая зрение. Рядом с ней на ступенях Лекси ликует, когда она падает на землю, истекающая кровью и разбитая. Позади неё Гарри пассивно наблюдает, ничего не делая, ничего не говоря. Из толпы выходит тень, и это Дьюи, истекающий кровью через пулевое отверстие над глазами, которое сделала она. Он направляет пистолет на неё, и толпа скандирует: «Сделай это! Сделай это!» Дьюи превращается в Кэмпбелла, который ухмыляется ей, прежде чем спустить курок, который превращается в Кассандру, у которой слёзы на глазах, и внезапно пистолет оказывается в руке Элли и направлен уже на её сестру. Палец, по своей собственной воле, нажимает на спусковой крючок. Когда она просыпается с толчком, это Гарри трясёт её за плечо. — Элли, — говорит он полушепотом и настойчиво. — Элли! Её лицо мокро от слёз, она вспотела и дрожит; ей требуется несколько секунд, чтобы проморгаться и вернуться к реальности. Гарри стоит рядом с ней на коленях на полу в темноте. Элли не видит его лица, но его рука теплая там, где сжимает плечо. Немедленно её охватывает унижение, она ошеломлена смущением, одновременно пытаясь оправиться от ужасов своего подсознания. — Прости, прости, — бормочет она, отталкивая его руку и неуверенно поднимаясь на ноги, чтобы, спотыкаясь, добраться до ванной. Она не включает свет, когда заходит внутрь, вместо этого на ощупь пробирается в темноте к раковине, чтобы включить кран и плеснуть водой в лицо. К тому же так ей не нужно смотреть на себя в зеркало и видеть отражение кошмаров в своих глазах. Она остаётся так на некоторое время, прохладная вода, пальцы, вдавленные в глазницы, делает глубокие вдохи и заставляет сердце замедлить своё тяжёлое, пульсирующее биение в груди. Давно у неё не было кошмаров; после Кассандры они были сильными несколько недель, а затем только усугубились всей историей с Дьюи. Но всё успокоилось на время, когда пыль осела и Элли смогла влиться в повседневную рутину управления Нью-Хэмом. Последний раз у неё был кошмар перед переворотом, когда Уилл был рядом ночью, сидел с ней и говорил, что всё будет хорошо. Гарри сидит на краю кровати на её стороне, когда она выходит из ванной. В комнате всё ещё темно, но её глаза уже немного привыкли, и она видит слабое свечение лунного света за его спиной. — Ты в порядке? — спрашивает он. Элли хотелось бы, чтобы он не спрашивал. — Да, — лжёт она, снова ложась на пол с дрожащим выдохом. Гарри, однако, не возвращается на свою сторону кровати, просто продолжает смотреть на неё сверху вниз. Часть Элли хотела бы, чтобы было не так темно, чтобы она могла видеть выражение его лица, может быть, жалость в его глазах, чтобы она могла разозлиться вместо того, чтобы чувствовать себя вспотевшей и раскрытой. Она вспоминает Гарри из своих снов, не присоединяющегося к другим, но пассивно наблюдающего, с этой идеальной маской, пока её безжалостно разрывают на части. — У меня они тоже были раньше, — шепчет Гарри. — Кошмары. Сначала Элли не понимает, какие кошмары могли бы быть у Гарри. Но затем она вспоминает, как плохо ему, казалось, было, когда он достиг дна в начале года, и даже до этого, до всего этого, отца Гарри. Весь город знал, конечно. Она помнит, что тогда жалела его, хотя и не знала его ни как кого-то, кроме соперника Кассандры. — Ты плакала, — продолжает Гарри, и Элли сухо сглатывает. Она не может определить точную эмоцию в его голосе, но это звучит как что-то вроде сочувствия. — Прости, что тебе пришлось это видеть, — бормочет Элли. Вместо ответа Гарри молча хватает подушку и слезает со своего места на кровати, пока не оказывается лежащим рядом с ней на полу. Они не соприкасаются, но он достаточно близко, чтобы Элли могла чувствовать тепло его тела и запах его шампуня, проникающие в её личное пространство. Она не знает, что и думать. Часть её хочет спросить, что он делает, или, возможно, оттолкнуть его, но другая часть — та, что всё ещё уязвима — наслаждается ощущением другого человека так близко. Поэтому она решает больше не зацикливаться на этом и закрывает глаза. Когда Элли снова засыпает, кошмары не возвращаются. Утром они об этом не говорят. Когда она просыпается, Гарри уже нет рядом с ней. Дверь в ванную закрыта, и Элли слышит шум душа, но не может сказать, оставался ли он с ней всю ночь или вернулся в кровать после того, как она заснула. Странно, как они могут быть уязвимы друг с другом, оставаясь при этом технически врагами. Гарри видел такие стороны её, которых никто другой не видел, и наоборот. Она вспоминает тот день в кофейне перед дебатами, его взгляд, когда она сказала, что, возможно, в другом мире они могли бы быть друзьями, тяжесть его руки на её плече, когда он сказал, что тот мир кажется хорошим местом. В этой идее есть определённая привлекательность, которую, как она думает, они оба могут видеть, и время от времени они даже пытаются до неё дотянуться, несмотря ни на что. Роль Гарри в смерти Кассандры, его депрессивный спад из-за правил Элли, его участие в перевороте. И всё же он лёг с ней после кошмара, потому что знает, каково это, и знает, что присутствие кого-то другого помогает. Это совершенно сбивает с толку. Она перебирала запасы старой одежды Келли в нижнем ящике комода Гарри, но сегодня, когда она его открывает, он оказывается пуст — она предвидела это, но забыла поднять этот вопрос раньше, оба слишком занятые своими собственными заботами, чтобы думать о практических вещах. Закусив губу, Элли роется в других ящиках, старательно избегая слишком глубокого изучения и чувствуя, что занимается чем-то запретным, в поисках чего-то подходящего для носки, и в итоге натягивает одну из футболок Гарри, аккуратно сложенную и маленькую в глубине его ящика, и пару спортивных штанов, которые угрожают свалиться с бёдер, если она не затянет потуже шнурок. Одежда пахнет им, смесью того дорогого мыла, которое он использует, с которым она теперь хорошо знакома, и намёком на его сандаловый одеколон, который Элли тоже теперь узнаёт. В тот самый момент, когда она вдыхает аромат от воротника футболки, открывается дверь ванной и выходит Гарри, одетый только в спортивные штаны, под стать тем, что сейчас на Элли, и с полотенцем на шее. Она замирает, как олень, пойманный светом фар, краснея. Конечно, она находит Гарри привлекательным. Конечно. Как она могла бы не находить? У неё был с ним секс, в конце концов, даже если это кажется было целую жизнь назад. Это просто объективный факт, который она никогда особо глубоко не рассматривала, особенно учитывая его непредсказуемое поведение, из-за которого её чувства к нему колебались от отвращения до гнева и жалости. Но это кажется несправедливым — он с голым торсом, влажный, вода капает ему в глаза с мокрых волос, которые он привлекательно убирает с лица одной рукой, а её только что застали за обнюхиванием его одежды. Гарри тоже это замечает, судя по тому, как приподнимаются его брови, когда он смотрит на неё. — Эм, — начинает она, указывая на свой наряд. — Надеюсь, ты не против. Больше ничего не осталось. — Да, без проблем, — говорит Гарри, проходя мимо неё, чтобы открыть тот же ящик, из которого она взяла футболку. Он не комментирует то, что она её нюхала, или то, как покраснела, увидев его. Но Элли видит намёк на усмешку на его губах, когда он натягивает футболку, так что она знает, что Гарри заметил. Она плотно сжимает губы, отказываясь комментировать этот вопрос. Игра, в которую они играли, игнорируя друг друга, кажется, подошла к концу, потому что Гарри спрашивает её, не хочет ли она завтракать. — Ты имеешь в виду типа, выйти из комнаты? Ты уверен, что это разрешено? Гарри пожимает плечами. — Ну, ты собираешься пытаться сбежать? Элли закатывает глаза, а затем следует за ним, когда он отворачивается, впервые за несколько дней выходя из его комнаты. Она знает, что всё ещё в помещении, но воздух в коридоре кажется другим, как-то свежее, и становится ещё лучше, когда они спускаются на кухню. Люка или любого другого члена Гвардии нигде не видно, и Элли предполагает, что это потому, что Гарри в доме. Кухня, конечно, безупречна, так непохожа на то, какой она была в последний раз, усеянная красными одноразовыми стаканчиками и разбросанными повсюду пивными кружками в ночь вечеринки. На земле всё ещё лежит снег со вчерашнего дня, теперь утрамбованный и обледенелый там, где он плотным слоем прижат к раздвижной стеклянной двери, ведущей на внутренний дворик. Он заливает всё место ярким светом в сочетании с солнечным светом из окон. — Похоже, у нас есть тосты и замороженный бекон, — говорит Гарри, заглядывая в двухдверный холодильник. — И замороженные яичные смеси, если ты такое любишь. — Это гениально, — удивлённо говорит Элли. — Я не ела яиц месяцами. — Это фишка Келли. Не знаю, почему больше людей до этого не додумались. Элли улыбается, думая о Келли. Она невероятно находчива, быстра и, прежде всего, добра, и Элли немного сожалеет, что они не дружили в реальном мире. — Как она? — рискует спросить Элли, отчаянно желая новостей о ком-нибудь и о чём-нибудь. — Хорошо, — отвечает Гарри, к её удивлению. — Эм, занята, думаю, с Беккой и ребёнком. Я на самом деле давно с ней не разговаривал, — говорит он, собирая завтрак, аккуратно засовывая четыре куска замороженного хлеба в тостер и подготавливая сковороду для бекона и яиц. — А как они? Бекка и ребёнок, с ними всё в порядке? — Да, — кивает Гарри, искренне улыбаясь. — Точно, ты, наверное, не слышала, но Бекка выбрала имя. Это Эдем. Он выглядит немного задумчивым, когда говорит это, словно вспоминает другую жизнь. У него есть маленькая сестра, внезапно вспоминает Элли. — Я не видел её, но, по слухам, у неё всё хорошо. — Звучит действительно красиво, — мягко говорит Элли. — Я рада. Вскоре вся кухня начинает пахнуть беконом, дымным, восхитительным и шипящим на сковороде, пока Гарри его жарит. Элли прислоняется к стойке, запах переносит её на годы и годы назад, когда её папа жарил бекон по воскресеньям, и весь дом пах им, будя её. Она пробиралась в комнату Кассандры, которая всегда спала крепче, чем Элли, и забиралась под одеяло, пока мама не кричала им идти завтракать. Гарри выводит её из задумчивости, когда ставит тарелку на стойку перед ней — идеально выглядящий завтрак. — Не знала, что ты умеешь готовить, — замечает Элли, откусывая тост. Даже это само по себе удивительно — прошли дни с тех пор, как она ела горячую еду; приносимые ей блюда обычно были какого-то типа замороженных полуфабрикатов, которые давно остыли. — Это вряд ли можно назвать готовкой, — говорит Гарри. — Но, полагаю. Мои родители никогда особо не были любителями «семейных ужинов», но Люси всегда хотела, чтобы мы ели вместе, так что я кое-чему научился. — Люси… твоя сестра? — она вспоминает фотографию на столе Гарри в его комнате, селфи, на котором маленькая девочка нежно обнимает его за шею, в самодельной рамке из палочек от мороженого, украшенной блёстками и стразами. Она целует его в щеку, а Гарри, которому на вид около тринадцати-четырнадцати, сияет улыбкой в камеру. — Да, — улыбается Гарри — настоящей улыбкой, которую она раньше не видела. Взгляд любви, понимает она, того рода, который исходит только от чего-то особенного и настоящего, как взгляд, который Кассандра иногда дарила ей, когда они были маленькими девочками. Это заставляет Гарри казаться на годы моложе, уголки его глаз чуть заметно морщатся. – Какой она была? — осторожно спрашивает Элли. Она никогда не видела его таким раньше; она ничего не знает о семье Гарри, кроме инцидента с его отцом. Почти шокирующе видеть, что у Гарри на самом деле есть люди, о которых он заботится безусловно, вечно. — Она была… лучшей, — говорит Гарри, улыбка на его губах слегка меркнет. — Всё ещё лучшая. — Верно, — кивает Элли. Удивительно, как всё изменилось — Кассандры больше нет, но она даже начала думать о своих родителях в прошедшем времени, словно они не живы и где-то там, и, возможно, даже ищут её. Концепция кажется такой далёкой, что легче позволить ей ускользнуть из сознания, и, делая так, все остальные люди, населявшие её жизнь тогда — другие родственники, учителя, все остальные младшие дети в городе — подсознательно переместились в пространство «было» в её мозгу, вместо «есть». То же самое, вероятно, верно и для Гарри, судя по оговорке, которую он только что сделал. Она видит, как мысль проносится у него в голове, что фактически заканчивает их маленький разговор, и они заканчивают завтрак в тишине, хотя это не было неловко. Элли, как ни странно, чувствует, что узнала другого Гарри. Она знает так много его версий — надменного короля школы, сварливого оппозиционера, депрессивного бездельника. Но никогда такого Гарри, который кажется личным и скрытным. Когда наступает середина утра, Гарри уходит на день, заниматься своими делами со-мэра. Удивительно, но сегодня охранять дверь спальни приходит Шу, а не Люк, но Элли не комментирует это. Может быть, Люка наконец освободили от бремени ежедневного лицезрения своих грехов. Хорошо для него. Прежде чем уйти, Гарри выглядит так, будто хочет что-то ей сказать. Он открывает рот, пальцы барабанят по краю дверной рамы, но, кажется, передумывает, взглянув на неё, а затем мельком на Шу. Он выглядит каким-то грустным и нерешительным, чего Элли не может понять. — Пока, — тихо говорит он вместо этого, закрывая за собой дверь. Тишина, к которой она так привыкла, даёт ей достаточно времени, чтобы подумать об этом и о Гарри. Они провели довольно приятное утро вместе, и чем больше Элли обдумывает это, тем больше понимает, что на самом деле она его не ненавидит. Ненавидела какое-то время, после смерти Кассандры, и знает, что имела на это право. Но Элли знает, что и на Гарри это сказалось — он пытался извиниться, она смутно помнит, звучал сдавленно и неуверенно в синем свете её гостиной на следующий день после того, как она застрелила Дьюи. Тогда было так легко отмахнуться от него как от последнего человека, которого она хотела слышать. А затем Элли увидела, каким он стал после того, как перестал появляться на работе, и любые остатки ненависти растаяли перед тем, каким безнадёжным и грустным он казался. Даже сейчас он всё ещё кажется грустным по краям, мучимым способом, который трудно определить, отражаясь в те ночи, когда он возвращался пьяным, и они не разговаривали, или прямо сейчас, барабаня пальцами по косяку и пытаясь подобрать правильные слова, чтобы сказать ей. Может быть, Элли просто исключительно хорошо умеет раскладывать по полочкам. Она зла на него, хочет помириться с ним и может разделить эти части себя на крошечные контейнеры, приберегая их для тех случаев, когда ситуация, кажется, требует, каждый откликается на соответствующие версии Гарри, как его маска. Возможно, эту его часть она ненавидит больше всего. Днём Элли изучает некоторые другие книги на полке Гарри и находит старинный проигрыватель с небольшой коллекцией пластинок, которую достаёт и ставит на стол. Она не узнаёт многие пластинки, кроме нескольких имён, которые может опознать как певцов, потому что их любила её мама и всегда ставила около Рождества. Фрэнк Синатра, Перри Комо, Сэмми Дэвис-младший. Интересно, и совсем не то, что она ожидала от такого человека, как Гарри. Элли выбирает одну наугад и, не совсем понимая, что делает, настраивает проигрыватель. Когда Гарри возвращается тем вечером, он держит бутылку скотча и два стакана. Элли, сидя, положив ноги на стол, застигнута врасплох в середине «Бойни номер пять», под музыку, тихо играющую с проигрывателя на столе. Гарри выглядит удивлённым, увидев проигрыватель, ставит бутылку и стаканы рядом с ним и берёт несколько пластинок, чтобы пролистать их. — Это идея, — говорит он, пальцами касаясь края прозрачной крышки проигрывателя. — У тебя довольно большая коллекция, — произносит Элли, опуская ноги и откладывая книгу. — — Очень интересный вкус. Немного отличается от… того, что играло на твоей вечеринке? Доджа Кэт, если я правильно помню? Гарри усмехается. — Они моего отца. И проигрыватель тоже. Я перенёс всё это в свою комнату после, ну, ты знаешь. Никогда не думал их ставить, правда. — Ах, — смущённо говорит Элли, чувствуя себя виноватой за то, что рылась в его вещах. — Прости, я не знала. Гарри никогда не говорил о своём отце раньше, за то время, что она его знает. Но все знают о том, что случилось — авария, отчёт полиции, всё, что было после, подпитывало городские сплетни неделями. Она понятия не имеет, были ли Гарри и его отец близки или нет, и не хочет спрашивать, хотя, кажется, он думает о нём с теплотой, судя по тому, как он касается проигрывателя, почти благоговейно. — Нет, всё в порядке, — говорит Гарри. — Это приятно. — Книги тоже твоего отца? — спрашивает Элли, указывая на полку, делая осторожную попытку. Гарри так редко предлагает эту сторону себя, как сегодня утром, когда говорил о Люси, и она боится заставить его замкнуться в себе. — Да. Он любил старую американскую классику, думаю. С книгами тоже, ты, наверное, заметила. Я сам больше любитель Шекспира, но… некоторые из них довольно хороши, — отвечает Гарри, тыкая в корешок Воннегута, лежащего обложкой вниз на столе. — Твои мысли? — Довольно интересно, — говорит Элли, кивая на книгу. — Кассандра читала это в прошлом году на AP Lit. Как и ты, наверное. Но концепция немного банальна, тебе не кажется? Застрять во времени. Интересно, не случилось ли это с нами. Гарри просто мычит, задумчиво глядя на проигрыватель. Он снова выглядит грустным, волосы вьются на лбу, глаза в тени. — Это для чего? — спрашивает Элли, указывая на скотч. — А? — издаёт вопросительный звук Гарри, выпрямляясь и хватая бутылку. Он наливает умеренное количество в каждый из двух стаканов и протягивает ей один. — Мы празднуем. — Мы? — переспрашивает Элли. — Что, я забыла про твой день рождения или типа того? Гарри улыбается, уголок его рта приподнимается, и качает головой. — Мою отставку, — говорит он, а затем чокается своим стаканом с её и осушает напиток залпом. Элли ошеломлена. — Твою что? — ошеломлённо спрашивает она, всё ещё держа стакан в руке. — Ты подал в отставку? Гарри закрывается, явно не желая говорить об этом. — Я никогда на самом деле и не был мэром, — бормочет он. — Могу и официально это оформить. Элли не знает, что сказать. Чего бы она ни ожидала от него услышать, это было точно не то. Её рот слегка приоткрыт, и за неимением другого занятия она делает глоток скотча. Он обжигает, когда проходит внутрь, на вкус ужасный и дорогой, но сразу же тёплое жужжание распространяется из желудка, когда напиток усаживается. — Ты когда-нибудь думала, — тихо начинает Гарри, прислоняясь к столу, всего в паре дюймов от её места в компьютерном кресле, — о том, каково было, когда мы только попали сюда? Как всё изменилось теперь? Свет в комнате тусклый, только свечение от настольной лампы. Пластинка играет дальше, гладко и тихо на заднем плане. Элли не знает, что это за песня, но она звучит грустно и медленно, и у неё есть этот дребезжащий, винтажный оттенок, придающий воздуху чувство ностальгии по эпохе, которую они оба никогда не переживали. — Постоянно, — говорит Элли. — Это практически всё, о чём я могу думать. Это как проклятие. — Типа, что, если бы я просто, не знаю, смог бы вылезти из своей собственной головы, хотя бы на секунду? Увидеть общую картину? Что, если бы я просто понял, каким огромным мудаком был? — Ты иногда был милым, — признаётся Элли. Она не совсем знает, как реагировать на это — самоосознание Гарри происходит прямо на её глазах. Она никогда, никогда не думала, что станет свидетелем этого. — Ты устроил хорошую вечеринку для всех. — Очевидно, недостаточно хорошую, — бормочет он. Это совершенно неожиданно и достаточно, чтобы вырвать у Элли смешок. Она не думала, что они достигли той точки, где можно упоминать ту ночь небрежно, даже несмотря на то, что она нарушила это правило в первый же день, когда попала в дом. — Ты помнишь выпускной? До, имею в виду. Сам танец? — спрашивает Гарри, поворачивая голову и скользя взглядом вниз, к ней. Она ёрзает в кресле, внезапно отчётливо осознавая, что всё ещё носит его одежду. Что-то в атмосфере меняется, и словно ночь внезапно становится тяжелее, больше пронизана неведомой энергией, каждое слово, сказанное между ними под музыку, наполнено смыслом. Внезапно Элли, кажется, не может отвести глаз от Гарри, когда он смотрит на неё, задумчивый и меланхоличный. — Да. Я была в плохом настроении почти всю ту ночь, — шепчет она. — Я тоже, — говорит Гарри. — Ты когда-нибудь думала... — он обрывает себя на полуслове, мысль затихает. Но затем Гарри делает вдох и продолжает снова, и Элли притворяется, что не замечает, как дрожит его голос. — Помнишь, как я приглашал тебя потанцевать? Как думаешь… всё было бы по-другому, если бы ты сказала «да»? Похоже, этот вопрос давно сидел у него в голове и только сейчас нашёл способ вырваться наружу, когда они только вдвоём в его комнате, густота ночи окружает их. Элли несколько раз моргает, а затем ставит свой напиток на стол. Не совсем понимая, что ею движет, она встаёт и молча тянется к его руке. Он легко следует за ней, когда она тянет его, чтобы они оказались в центре комнаты, стоя близко, под грустную и медленную музыку, всё ещё играющую с проигрывателя. — Нет, — честно говорит Элли, даже когда оказывается, что она обвивает руками его шею и кладёт голову ему на грудь. Он следует за ней, руки обхватывают её талию, и она рада, что не видит его лица. — Нет, я не думаю, что было бы по-другому. Но они всё ещё могут сделать это сейчас, остаётся непроизнесённым в комнате, пока они медленно покачиваются под пение из проигрывателя. Чем бы это ни было между ними, что бы они ни делали, это кажется нереальным, словно существует в пространстве и времени вне того, где они — Гарри Бингхэм и Элли Прессман, где они просто два уязвимых тела, нашедших правильный момент, чтобы сойтись в медленном танце. Элли не знает, что думать о Гарри, ненавидит ли она его, друг ли ему, враг ли, заботится ли он о ней. Но она точно знает, что, даже если пожалеет об этом позже, в этот единственный момент приятно чувствовать его руки, прижиматься лицом к хлопку его рубашки, чувствовать его голову, покоящуюся на её макушке, пока они медленно движутся вместе. Его пальцы танцуют у края её футболки, на мгновение касаясь голой кожи её бёдер. Его руки тёплые, и ей тоже тепло, от чего-то другого, а не от единственного глотка скотча. Он играет с краем ткани едва заметно, и Элли знает, что он думает об этом утре. — Можешь оставить её себе, — бормочет он ей в волосы. — Тебе в ней хорошо. Она отстраняется, чтобы посмотреть на него, и обнаруживает, что он уже смотрит на неё сверху вниз. Песня продолжает играть, но они перестают двигаться. Элли не отстраняется, и Гарри тоже. Его лицо всего в нескольких сантиметрах от её, и она может сосчитать каждую веснушку на его дурацком красивом лице. У него тот же взгляд, она узнаёт его, потому что видела однажды: он хочет поцеловать её. Какая-то часть её, удивительно, тоже хочет этого. Было бы так легко просто наклониться, сократить расстояние между ними, прижаться губами и притвориться, что ей не нужно от него ничего сложнее, чем это. Было бы так легко. Его глаза мельком скользят вниз, к её губам. Но затем песня заканчивается, и словно пелена спадает, открывая ей, что, на самом деле, это не так просто. Решив последовать своему лучшему суждению, Элли отстраняется. Руки Гарри следуют за ней на долю секунды, задерживаясь на её талии, но затем опускаются. Она старательно избегает смотреть на его лицо и уходит в ванную умыться на ночь. Гарри снова лежит на своей стороне кровати, когда она возвращается в спальню. Лампа всё ещё горит, хотя его глаза теперь закрыты. Элли не думает, что он спит, но она готова позволить им обоим притворяться, просто чтобы избежать столкновения с реальностью того, что только что произошло. Это кажется невероятно значительным, и поэтому её первый инстинкт — отодвинуть это в глубь сознания, игнорировать, пока это не покроется мхом и не потеряет всякий смысл, забытое там. «Было» вместо «есть», как их родители. Это сложно, когда Гарри прямо перед ней, как и запутанная смесь чувств, воюющих внутри неё, когда она смотрит на него. Он ей нравился, когда-то, Элли помнит. Он был мальчиком, который флиртовал с ней, катал в своей быстрой машине, нежно целовал у бассейна. Она лишилась с ним девственности, и даже если само событие было не ахти каким, там было доверие — Гарри был весёлым и свободным, и то, чего она от него хотела, было несложным, лёгким. Это чувствуется таким другим. Она не чувствует себя той девушкой-подростком, которой была, лежа на той кровати после вечеринки с Гарри рядом. Она чувствует себя на годы и годы старше, более хрупкой, уставшей от всего, что случилось. Элли, существующая внутри этой спальни, отличается от той, которую вытащили из её дома, отличается от той, которая управляла Нью-Хэмом, отличается от той, которая скорбела по сестре. Она хочет так много всего, и всё сразу — чтобы её проблемы с Кэмпбеллом и Лекси исчезли, чтобы знать, что её друзья в безопасности и здоровы, чтобы доверять направлению, в котором движется город. Она также хочет забыть обо всём этом и избавиться от бремени простой заботы обо всех этих результатах. Но больше всего, прямо сейчас, она хочет забраться в постель к Гарри Бингхэму и свернуться рядом с ним, слушать его дыхание, может быть, попробовать скотч на его губах, и заснуть. Выключая лампу и устраиваясь на своём месте на полу, Элли оплакивает ту часть себя, которая хочет этого, потому что знает, что не может этого иметь. Её положение уже плохое, и это было бы как поднести спичку ко всему этому и смотреть, как всё взлетает на воздух. Она погружается в сон, не желая замечать, что засыпает гораздо проще, зная, что Гарри в комнате с ней. Ей просто хочется передышки и беззаботного забытья. Этой ночью ей снится сон, но это не кошмар. Она снова на кухне с Гарри, и у него тот любящий взгляд, когда он говорит о своей сестре. Вместо снега за окном лето, воздух тёплый, и солнце яркое, пока на заднем плане играет Фрэнк Синатра. Они ничего не делают, просто склоняются друг к другу через стойку, пока она слушает его речь, открытую и честную. Всё мирно и правильно, пока она не оглядывается и не понимает, что кухня — единственное место во всём доме, которое, кажется, освещено. Везде грозовые тучи давят на окна, молнии угрожающе сверкают сквозь давящую тьму. — Гарри? — растерянно спрашивает она, оглядываясь. Тёмные тучи продолжают нависать, вторгаясь в летний воздух за окнами кухни, угрожая пролиться внутрь. — Что происходит? Гарри, кажется, не замечает её беспокойства и просто продолжает говорить, только теперь Элли понимает, что совсем не слышит, что он говорит. Его рот движется, и у него тот же нежный взгляд в глазах, но не доносится ни звука. На заднем плане тучи катятся и катятся, и она не может понять, приближаются они или удаляются. Элли понятия не имеет, сколько времени, когда её будят среди ночи, странный сон уже забыт, громким стоном. Она садится и смотрит через край матраса. Гарри свернулся калачиком, одеяло сброшено. Даже в темноте она видит влажный блеск пота, покрывающий каждый дюйм его тела. Гарри сильно трясёт. Время от времени с его губ срывается очередной стон боли. — Гарри? — говорит она в темноте. — Ты в порядке? — возможно, у него кошмар; он упоминал, что они тоже бывали у него. Но когда она обходит кровать, чтобы оказаться рядом с ним, она сразу понимает, что это не так. Нет, это реально, физически. Он бледен, глаза плотно зажмурены, но он не спит. — Гарри, — повторяет она, тряся его за плечо, желая, чтобы он открыл глаза и сказал что-нибудь. Её мысли сразу перескакивают на День Благодарения и отравленную еду. Случилось ли с ним то же самое? Однако даже через ткань его рубашки кожа тёплая, и она прижимает ладонь к его потному лбу, чтобы проверить. У него жар, и он не перестаёт трястись. — Чёрт, — бормочет Элли. Она пытается проверить время, но электронные часы на тумбочке не работают. Телефон Гарри тоже разряжен, хотя он воткнут в зарядку. — Чёрт! — шипит она более настойчиво. У двери она пытается включать и выключать свет. Ничего. Когда она высовывает голову в коридор, он пуст. Ни Шу, ни Люка, никого. Только тишина и темнота. Она возвращается в спальню и снова пытается растормошить Гарри. — Гарри, что происходит? Где болит? — спрашивает она, начиная паниковать. — Везде, — стонет Гарри, дрожа. Он выглядит ещё бледнее, с землистым, болезненным цветом лица, когда сильнее скручивается в клубок. Не совсем понимая, что делает, она начинает осматривать комнату в поисках чего-нибудь, что могло бы ей помочь. Запасной телефон, чтобы позвонить кому-то на помощь, термометр, что угодно. Она роется в ящиках комода, в его столе, а затем в ящике его тумбочки — ничего полезного, кроме одежды, давно мёртвых наушников Airpods, случайных зарядных проводов, презервативов. Затем она натыкается на это в углу ящика тумбочки Гарри — маленький, пустой оранжевый пузырёк с рецептом. Она подносит его к окну, чтобы рассмотреть этикетку при скудном лунном свете, но она исцарапана и стёрта. И тут всё начинает обретать смысл. Власть Кэмпбелла над Гарри, как он говорил, что у него не было выбора, его нестабильное поведение, его расхаживание и возбуждение в тот день. Даже ссора Гарри и Кэмпбелла, саркастичное «удачи» от Кэмпбелла. Его запас, должно быть, только что закончился. Гарри, должно быть, знал, что это приближается, возможно, поэтому он и подал в отставку — может быть, поэтому он был таким самоанализирующим и грустным сегодня вечером, тоскующим по тому, чего не мог иметь. Элли понятия не имеет, как с этим справиться. Она не подготовлена и сомневается, что её поверхностные знания о ломке из телешоу и фильмов будут полезны — ей нужно найти для него помощь. Однако, как только она принимает это решение, Элли немедленно осознаёт, что снизу доносятся голоса. Приглушённые, шёпотом голоса более чем одного человека. Вот оно, думает она. Кэмпбелл наконец пришёл сделать то, что нужно. Может быть, он убьёт и Гарри, или, может быть, соврёт и скажет, что Элли отравила его, чтобы оправдать её смерть. В отчаянии, а может быть, просто из потребности в человеческом контакте, она хватает Гарри за руку. Его рука влажная и горячая, но он с удивительной силой сжимает её в ответ. Голоса приближаются, поднимаются по лестнице, вместе со звуком шагов. Как ни странно, ей не страшно, и она встаёт с колен рядом с кроватью Гарри, готовая встретить всё, что может прийти. Однако Элли не ожидает, что, когда дверь распахивается, её ослепит свет фонарика, направленный прямо в глаза, и она инстинктивно вскидывает руки к глазам, чтобы заслониться, отпуская руку Гарри. — Элли? — слышит она голос. — О чёрт, ты в порядке? Свет уходит с её лица, и она щурится, давая глазам привыкнуть. Это не Кэмпбелл, а Горди в сопровождении Уилла и, что удивительно, Люка, оба держат опущенные пистолеты. — Горди? — недоверчиво говорит она. — Уилл? Какого хрена вы, ребята, здесь делаете? — На что похоже? — спрашивает Уилл. — Мы тебя вытаскиваем. Она не может в это поверить. Элли ошеломлена. Ей хочется броситься вперёд и обнять Горди и Уилла, но затем Гарри издаёт очередной сдавленный стон с кровати. — Что с ним? — спрашивает Люк, направляя фонарик на Гарри. При свете он выглядит ещё хуже, промокший насквозь от пота, бесцветный и дёргающийся. Мысль оставить его здесь страдать даже не приходит в голову Элли. — Мы должны помочь ему, — говорит она, глядя на Горди. — Что? Зачем? — Я думаю, у него ломка. Пожалуйста, мы должны что-то сделать. — Если это так, то похоже, что он сам в это вляпался, — говорит Уилл, не питающий любви к Гарри. — Мы берём его с собой, — твёрдо произносит она, игнорируя Уилла. Она уже приняла решение. — Мы должны помочь ему. — Ты уверена в этом, Элли? Люди заметят. Мы спланировали всё это, чтобы вытащить тебя, а не тебя и его, — неуверенно говорит Горди. — Мы должны помочь ему, — повторяет Элли, не принимая отказа. Она не просит — командный тон снова появился в её голосе, следы остаточного лидерства выходят на поверхность. — Пошли. Итак, Уилл и Люк поднимают Гарри с кровати, кладя по одной его руке себе на плечи, чтобы тащить парня, с поникшей головой и прерывистым дыханием, из комнаты. Прежде чем уйти, Элли в последний раз оглядывает комнату. Простыни сбиты, её гнездо на полу выглядит обжитым. Её стакан со скотчем, почти нетронутый, стоит на столе рядом с проигрывателем, игла поднята. А затем она закрывает дверь.