Глава 2: те, кто всё меняет

В машине её голова лежит на коленях у Гарри. Его всё ещё сильно трясёт, и часть её боится, что его сейчас вырвет прямо на неё. За рулём Люк, и во внедорожнике достаточно места, чтобы Уилл мог сидеть рядом с ней. Она избегает взгляда, который, как она знает, Уилл на неё бросает, и сосредотачивается на том, чтобы убрать волосы с глаз Гарри. Он, кажется, почти потерял сознание: голова безвольно мотается при каждом ухабе и повороте машины. Снаружи мёртвая тишина и кромешная тьма, все уличные фонари погасли. Когда они добираются до дома Элли, который совершенно пуст, они переносят Гарри в комнату для гостей наверху. — Нужно взять что-нибудь из клиники для него? Там есть наборы с налоксоном и всё остальное, — говорит Горди. — Нет, думаю, это просто ломка, — отвечает она. — Можешь изучить этот вопрос и попытаться позаботиться о нём? Они богатые старшеклассники из пригородного Коннектикута, так что никто в общем-то не понаслышке не знаком с концепцией опиоидной зависимости, но столкнуться с этим вот так — Элли не готова, и Горди, она уверена, тоже. Но опять же, если они смогли научиться безопасно принимать роды, она верит, что справятся и с этим. Гарри выглядит абсолютно беспомощным, лежит ничком на кровати и обильно потеет. Элли верит, что он сможет через это пройти — она должна. Когда они все собираются на кухне у стойки, Горди начинает всё объяснять. В тот день, когда Гарри перевёз её из винного погреба, совесть Люка наконец-то взяла верх, и он пришёл к Горди и Гриззу. Уилла выпустили из-под стражи на следующий день после их первоначального ареста, а Кэмпбелл, по-видимому, решил бросить все свои ресурсы на раскручивание истории о том, что Элли — единственная злодейка. Они днями строили дело против Кэмпбелла и готовили побег, с решающей помощью Эль. Гарри, как выяснилось, никто не видел уже несколько дней, после одной или двух неудачных попыток поработать с Лекси над реальным управлением. Никто ничего о нём не слышал, кроме вчерашнего дня, когда Лекси внезапно объявила всем в церкви о его загадочной отставке и о том, что она берёт на себя единоличную ответственность мэра. Конечно, Кэмпбелл всё ещё был рядом, используя Гвардию, чтобы угрожать ей. Но с возвращением Гризза они смогли заставить Кларка и Джейсона отступить, особенно после того, как Эль наконец рассказала им правду о Кэмпбелле. Кэмпбелл, по-видимому, никогда и не собирался проводить суд над Элли. Никто точно не знает, что он для неё планировал, но все знают, что это не могло быть ничем хорошим. Какое бы запутанное оправдание он ни собирался вплести в историю об Элли-Предательнице, она знает, каким, вероятно, был бы конечный результат: место рядом с Кассандрой за церковью. Что касается побега, объясняет Уилл, они спланировали отключение электроэнергии по всему городу, а также отключили вышки сотовой связи, чтобы получился полный коммуникационный коллапс. Это означало бы, что Кэмпбелл окажется беззащитен, когда они ворвутся в его дом и возьмут под стражу, чем Гризз и другие как раз сейчас и занимаются. Исполнение было гениальным, а также невероятно опасным, включало в себя лазанье по линиям электропередач и телефонным столбам, а ещё обеспечение работы резервных генераторов в школе и продуктовых магазинах, чтобы их запасы еды не испортились. Элли до сих пор не может полностью осознать последовательность событий, которая должна была произойти, чтобы всё это организовать. Она была так отрезана и изолирована, предоставлена самой себе в резиденции Бингхэмов, что понятия не имела, что нечто подобное зреет среди остальных. Подумать только, что, когда она медленно танцевала с Гарри в его комнате, её друзья рисковали жизнями ради неё — у неё нет слов. — Вы, ребята, — говорит она, чувствуя себя подавленной. Это абсолютно безумно, что они пошли на такие меры ради неё, и в этот момент Элли переполняют эмоции к своим друзьям. К своей семье, на самом деле. — Вы, ребята, чертовски безумны. — Это было правильно, — тихо говорит Люк. Элли и без слов понимает, что ему жаль, и он отчаянно хочет искупить свою вину. Она не знает, готова ли простить его прямо сейчас, но знает, что это чувство есть. — Что с Эль? Она в порядке? — Да, — говорит Уилл. — Сейчас она живёт с Беккой и Сэмом. — Если ты готова, — вмешивается Горди, — ты можешь обратиться к городу завтра. Мы можем разослать сообщение, чтобы все собрались в церкви, как только утром включат свет. — Что? — Элли не готова к такой идее. — Почему я? Всё это сделали вы, ребята. Вы спланировали всё это. — Будет лучше, если будет выглядеть так, будто это была твоя идея, — подсказывает Уилл. — В конце концов, это место всё ещё нуждается в лидере. Элли смотрит на них троих в неверии. — Но это была не моя идея. Я понятия не имела обо всём этом. — Это ради внешнего вида, — говорит Уилл. Снова стать мэром — Элли не думала, что это когда-нибудь случится. Время, когда эта же группа людей собралась вместе на кухне, беспокоясь о том, стоит ли отложить выборы или провести их во имя демократии, даже если это означало проигрыш, кажется, было тысячу лет назад. — А как же Лекси? — спрашивает Элли, пытаясь уйти от ответа. Она не знает, что и думать; всё становится слишком ошеломляющим сразу, и внезапно ей хочется ничего больше, чем просто побыть одной, в тишине и покое, даже если у неё этого было предостаточно долгие и долгие дни. — Она тоже замешана, наравне с Гарри, но, очевидно, она не создана для этого. Всё это время она просто поддерживала все твои старые правила. Она понятия не имеет, что делает. Единственное, что на самом деле произошло — всем разрешили вернуться в свои собственные дома, что было идеей Гарри. Большинство людей даже не делают этого, знаешь ли. — Всё начало разваливаться без тебя, Элли, — вставляет Горди. — Лекси едва держалась — вспыхнула куча драк из-за еды и рабочих графиков. Некоторые перестали приходить на ужин, а на днях разграбили общественный сад. Элли уже качает головой. — Нет. Нет, должен быть кто-то другой. Вы, ребята, уже сделали это со мной однажды, и смотрите, что случилось. Я не буду делать это снова. — Элли, больше нет никого… — НЕТ! — кричит она, ударяя рукой по гранитной столешнице. Этого достаточно, чтобы заставить их замолчать. — Нет, — повторяет она, беря себя в руки. — Всё не может вернуться к тому, как было, это очевидно. Это, может, и работало какое-то время, но больше нет. И дело не только во мне — никто не должен занимать эту должность. Это слишком и к тому же неустойчиво. Что-то должно измениться. Это мысль, которая сидела в глубине её сознания уже какое-то время, возможно, даже до переворота. Она помнит, что сказала Уиллу после Дня благодарения: «Люди не в порядке. Они могут молчать, но это не одно и то же». Структура руководства, которая у них есть, не может продолжаться, независимо от того, она или кто-то другой у власти. Это слишком много власти, и они не могут полагаться на выбор правильного человека, чтобы использовать её, когда в системе отсутствует баланс. Конечно, Элли старалась изо всех сил как мэр, посвящала всё, что делала, тому, чтобы люди были сыты, в безопасности и полны надежды. Но что, если у следующего человека не будет этого в себе? Или что, если они решат стать диктатором? Власть слишком сконцентрирована в фигуре мэра — в этом она уверена. Девушка продолжает: — Завтра вы, ребята, можете пойти в церковь и рассказать всем о том, что случилось. Пусть Эль представит все доказательства, скажите им, что Кэмпбелл под стражей, скажите им, что будет суд над ним. И над Лекси. И, — она сглатывает, — над Гарри. Расскажите им всё. Мы не можем делать что-то втайне. Хорошо? Элли оглядывается, чтобы убедиться, что они поняли. Все выглядят мрачно, но кивают. — Но я не пойду. Вы понимаете? Я больше не буду этим заниматься. Я останусь здесь, — она сглатывает, пытается дышать, — и присмотрю за Гарри. Уилл выглядит так, будто хочет возразить, но Элли бросает на него резкий взгляд. После этого она уходит наверх, потому что уже глубокая ночь и она вымотана. Но вместо того чтобы рухнуть на собственный матрас, в своей комнате впервые за много дней, девушка собирает одеяла и подушки со своей кровати и охапкой несёт их, тихонько пробираясь в гостевую комнату, где Гарри всё ещё лежит ничком на кровати. — Элли? — сонно говорит Гарри, когда она расстилает одеяло на полу рядом с ним, немного более в сознании, чем раньше. Комната не такая просторная, как у Гарри, так что она зажата между краем кровати и дверцей шкафа. — Да, — тихо говорит она, садясь на пол. — …Где мы? Хорошо, что он способен распознать окружающую обстановку как необычную, полагает она. Какое-то время Гарри был едва в сознании, совершенно безвольный и послушный, когда они клали его на кровать, так что Элли будет считать любой признак ясности ума положительным. — Мы в моём доме. — Что? — спрашивает он, не понимая концепции. — Мои друзья пришли меня спасать, — тихо говорит она, зная, что он, вероятно, пока не сможет сложить это воедино. — Не волнуйся. Всё хорошо. Ты в порядке. — Мне кажется, я хочу умереть, — хрипит Гарри. — Я знаю. Я была там, — говорит она, вспоминая День Благодарения. Через некоторое время наступает тишина, если не считать неровного, дрожащего дыхания Гарри. А затем он спрашивает: — Это реально? — Думаю, да, — шепчет Элли в темноту с пола. — К сожалению. После этого Гарри, кажется, наконец засыпает, и Элли рада за него. Она не может представить, каково это. Сама девушка не спит ещё немного, сидя в темноте, прислонившись спиной к кровати, где лежит Гарри, пытаясь осмыслить, где она была, где сейчас и куда всё это идёт. Следующие несколько дней проходят в лихорадке. Гарри как печка, согревает всю комнату своим жаром, который, кажется, не хочет спадать. Горди приносит ей книги о том, как лечить его восстановительный период, и она листает их, устроившись в большом кресле в углу комнаты. Он также навещает его дважды в день, чтобы измерить температуру и давление и убедиться, что всё идёт как надо, хотя на самом деле они ничего не могут дать Гарри, чтобы облегчить симптомы. Они также ставят в комнату капельницу на случай, если он когда-нибудь потеряет слишком много жидкости, хотя пока ею не приходилось пользоваться, и Элли следит за тем, сколько воды он пьёт. Днём она отдёргивает шторы до конца и открывает окна, впуская внутрь кусачий холод, зимний ветер, обдувающий свежий и бодрящий, выветривающий застоявшийся пот и болезнь из воздуха. Её вечера проходят за прослушиванием отчётов о состоянии дел в городе от Уилла и Горди. Они всё ещё хотят, чтобы она вышла из дома и появилась перед всеми, но Элли стоит на своём. Она знает себя и знает, что ещё не готова к этому. Ирония не ускользает от неё — она в заточении, либо невольно, либо по собственному желанию. Город воспринял новости о спасении и поимке Кэмпбелла настолько хорошо, насколько можно было ожидать; Элли поняла, что как индивидуумы эти люди нюансированы, умны и способны видеть сложность конфликта. Но как группа они непостоянны, просты и обычно готовы следовать за самым громким голосом в толпе. В данном случае доказательства против Кэмпбелла неопровержимы. Горди и Уилл говорят ей, что Кэмпбелла перевели в новое место для его же безопасности. Элли знает, что настоящая проблема, однако, возникает не с арестом или объявлением вины, а с приговором. Что они с ним сделают. Решение по Дьюи было спорным, и он открыто признался в убийстве; что станется с Кэмпбеллом, когда придёт время? Как отреагируют люди? К ней приходит поток посетителей, желающих её увидеть — Кларк и Джейсон с опущенными головами, выглядящие должным образом пристыженными (она, честно говоря, понятия не имеет, что с ними делать); Бекка и Сэм с малышкой Эдем, которая не делает ничего, кроме как мирно сопит во сне, когда Элли впервые держит её на руках; Хелена, которая, к удивлению Элли, заключает её в крепкие объятия. И Эль, которую, как убеждена Элли, она — самый сильный человек из всех, кого она когда-либо встречала. Честно говоря, всё проходит для неё в каком-то ошеломляющем тумане. Она, конечно, рада видеть своих друзей, но всего так много, что воспринять это сразу после монотонности винного погреба и дома Гарри тяжело. В перерывах она уходит в комнату Гарри и присматривает за ним. В основном он слишком слаб, чтобы поддерживать разговор, но несколько раз он достаточно приходит в себя, чтобы съесть немного пресного разогретого куриного супа из банки и поговорить. — Спасибо, — говорит он на третий день, сидя в кровати, прислонившись к стене. — За то, что помогла мне. — Конечно. Это было правильно, — говорит Элли, глядя на него из своего кресла у открытого окна. Снова идёт снег. Снежинки оседают на внешнем подоконнике идеальными белыми кристаллами, прежде чем раствориться в крошечных капельках. Она наблюдает за их таянием без интереса, пока влажные пятна не покрывают подоконник, словно весенняя роса на траве по утрам. — Но не каждый бы сделал это, — говорит Гарри. Он, вероятно, прав. Это место превратило их в совершенно других людей, более жестоких, более беспощадных. Она думает о том, что сказала Уиллу сразу после их ареста — разве мы не напоминаем тебе наших родителей? Элли просто пожимает плечами, кладя голову на подтянутые колени. — Так ты действительно не будешь мэром? Она закрывает глаза и качает головой — она уже столько раз это объясняла другим. Ей не хочется снова объяснять это Гарри. — Нет. — Я понимаю, — говорит он. — Правда понимаю. Но я думаю, ты совершаешь ошибку. Ты… — он сглатывает, словно слова трудно произнести вслух, — ты была хорошим лидером. Ты ставила город на первое место, поддерживала это место. И… я был неправ. Во всём. — Да, ты вроде как был, — бормочет Элли, и Гарри даже удаётся усмехнуться. — Но этого не случится. Она знает, что такому человеку, как Гарри Бингхэм, требуется много усилий, чтобы сказать нечто подобное. Он всегда прятался за фальшивой бравадой, так что Элли предполагает, что он должен быть довольно сломлен, чтобы такая искренность появилась. Гарри, наверное, думает, что ему больше нечего терять — Элли уже видела его в худшем состоянии, в конце концов, потому что он сейчас в нём и живёт. Девушка чувствует себя одновременно близкой к нему и далёкой. Теперь, когда она больше не заперта в его спальне, всё начинает проясняться, зимний ветер развеивает туман в её голове, напоминая об определённых истинах, которые она решила игнорировать. Например, о том, что эти странные, интенсивные, безымянные отношения, которые у них каким-то образом развились, не могут продолжаться. Конечно, Элли знала это с самого начала и осознала, когда стояла над его кроватью и грустно думала о том, чтобы забраться к нему, но сейчас она чувствует это сильнее, чем когда-либо, даже когда присматривает за ним во время его выздоровления. Это своего рода утешительный приз — она говорит себе, что, когда ему станет лучше, всё это закончится, потому что она это прекратит. Так должно быть, ради них обоих. У Гарри начинают дрожать руки, и она воспринимает это как сигнал выйти из комнаты. Это стало уже привычкой за последние пару дней: тошнота и рвота должны скоро начаться, и Элли понимает, что он ненавидит, когда она видит его таким, поэтому старается оставить его в покое, позволить ему сохранить хоть немного достоинства. На пятый день его лихорадка наконец спадает, и она отрывается от своего завтрака утром, видя, как он спускается по лестнице на кухню. Гарри выглядит бледным и измождённым, но в остальном твёрдо стоит на ногах, что является огромным улучшением. — Рада, что тебе лучше, — говорит она, вставая, чтобы убрать свою пустую миску и грязную ложку, как только он садится. Пришло время установить между ними дистанцию, и Элли чувствует, как на место встаёт маска, та самая, которую она так ненавидела в нём. — Да, — говорит он. — Я бы убил за чашку кофе. — Кофеварка вон там, — указывает она. Вероятно, это немного жестоко — заставлять его самого готовить чашку в его состоянии, но это то, что она сделала бы недели назад. Элли, которая знает, что делает, а не та, которой снятся тревожные сны о Гарри Бингхэме и которая держит его голову у себя на коленях на заднем сиденье машины. В тот день приходит Келли; по распоряжению Элли, не многие были посвящены в состояние Гарри, но Келли, кажется, магическим образом уже знает. Они с Гарри проводят день, разговаривая в гостевой спальне, голоса приглушены, дверь едва приоткрыта. Элли никогда особо не знала об их отношениях, даже в начале, даже когда переспала с Гарри в тот раз, и она заставляет себя не проявлять любопытства. Когда Келли уходит, она крепко обнимает Элли и улыбается сквозь слёзы, шепча искреннее спасибо в ухо за то, что она позаботилась о нём. Стратегические разговоры с Горди и Уиллом, кажется, наконец подошли к критической точке. Они провели дни, мучаясь над тем, каким будет следующий лучший шаг, и тщетно пытаясь заставить Элли передумать. Как бы девушка ни старалась, она не может объяснить им это так, чтобы они поняли. Иметь такую сильную убеждённость в чём-то, по-настоящему верить в это как в своё предназначение и посвящать себя этому полностью, только чтобы всё это вырвали у тебя из-под носа, чтобы люди выплёскивали свою ненависть и недовольство тебе в лицо… это не то, с чем, как она думает, сможет оправиться, и уж точно не то, через что она когда-либо планирует пройти снова. Но Элли всё ещё практична и эффективна. Требуется некоторое время, чтобы собрать свой план воедино — к счастью, у неё его предостаточно, свёрнутой калачиком в комнате Гарри у окна, пока он слабый и молчаливый на кровати, думать, думать и думать. В конце концов, всё сходится. Требуется убедить нужных людей в нужное время, но Элли удаётся провернуть это после того, как она перетягивает Горди на свою сторону. Уилла убедить немного сложнее, и она думает, что он уступает только после того, как понимает, что действительно не сможет уговорить её снова стать лидером. Когда она тем вечером идёт в гостевую комнату, Гарри не спит, задумчиво глядя в окно на тёмный занавес зимнего неба. Он ничего не говорит, пока Элли собирает свою постель с пола в огромную охапку, одеяла волочатся по полу, когда она осторожно направляется обратно к двери. — Было мило со стороны Келли зайти, — говорит девушка, облокачиваясь на косяк и чувствуя необходимость сказать что-то, прежде чем уйти — она будет спать в своей собственной кровати, в своей собственной комнате. Наконец-то. — Да, — говорит Гарри. — Она, наверное, чувствовала себя виноватой. — Почему? — Думаю, она могла догадаться. Что со мной происходит, — говорит Гарри. — Она пару раз спрашивала меня, принимаю ли я что-то, но… я солгал ей. Он наконец отворачивает голову от окна, чтобы посмотреть на неё. Гарри всё ещё кажется слабым, но глаза его яснее, чем были за последние дни. — Просто это то, что я делаю, наверное. — А сейчас ты говоришь правду, — замечает Элли. Уголки губ Гарри едва заметно приподнимаются. Кажется, он тоже это чувствует — Элли закрывается. Возможно, в воздухе дома Бингхэмов есть что-то такое, потому что она уже чувствует себя другим человеком. Она начинает терять счёт тому, сколько итераций Элли Прессман может обитать в её единственном теле. — Решил, что пора, — отвечает Гарри. Затем он снова поворачивает голову, чтобы смотреть в окно, и Элли уходит обратно в свою спальню. Толпа, собравшаяся увидеть Элли в церкви, пожалуй, самая большая, которую она до сих пор видела, может быть, каждый из них там, забившись на скамьи и облокотившись на стены. Даже столько людей не пришло на суд над Дьюи или на похороны Кассандры. Она переминается с ноги на ногу, дрожь пробегает по позвоночнику, и понятия не имеет, как вообще привыкла к этой части работы — бесчисленные глаза на ней, изучающие каждое её слово и движение. — Итак, ребята, — говорит она, когда бормотание в толпе наконец стихает и все смотрят на неё. — Я знаю… что многое произошло за очень короткий промежуток времени. — Элли делает паузу на мгновение, чувствуя, что ей нужно укрепить голос. Хорошо, она справится. — Но есть ещё несколько изменений, к которым нам всем придётся приспособиться. Я уверена, к настоящему времени у всех вас была возможность ознакомиться и обсудить дело, представленное против Кэмпбелла, Гарри и Лекси, так что… очевидно, они больше не будут у власти. Но я здесь не для того, чтобы говорить об этом, — продолжает она, находя свой голос по ходу дела. — Я здесь, чтобы поговорить о единственном, что меня действительно когда-либо волновало, а именно о том, как мы, как город, можем двигаться дальше. И я думаю, — Элли делает вдох, — что ясно: что-то работает не так. Итак, чтобы ответить на вопрос, который, я уверена, у всех на уме: я не буду мэром снова. По толпе прокатывается волна приглушённого шёпота, но Элли поднимает руку, сигнализируя, что она ещё не закончила. — Более того, у Нью-Хэма больше не будет мэра. Шёпот перерастает в гул; люди шокированы, и по праву. Вероятно, никто не ожидал такого, так что она даёт им ещё несколько секунд пошептаться между собой. Когда она продолжает, Элли слегка повышает голос, чтобы её было слышно за шумом. — Отныне все вопросы управления будут решаться городским советом, демократическим путём. Ради справедливости ни Гарри, ни Лекси, ни я не будем допущены в совет. Мы выбрали человека, который будет председательствовать в совете только на ближайшие несколько месяцев, чтобы провести нас через зиму и надвигающуюся нехватку продовольствия, а затем, летом, мы проведём надлежащие выборы. А пока самое главное — выживание: у нас есть шанс, благодаря Гриззу и его команде, но до тех пор мы должны работать вместе, иначе мы никогда не справимся. Так что приберегите все свои перевороты и политические захваты на следующий год, когда мы будем знать, что не умрём с голоду. Несколько человек усмехаются этому, что, по мнению Элли, хороший знак. — Так что, без лишних слов: ваш председательствующий член совета… Хелена, — наконец говорит Элли, указывая туда, где Хелена сидит на передней скамье. Хелена была лёгким выбором, учитывая всё. У неё есть моральный авторитет в городе, и все знали, что она не во всём согласна с Элли. Она уравновешенна, умна, прислушивается к доводам и, что самое важное, у неё есть реальные идеи для города и о том, как всё может быть сделано; того же нельзя было сказать о Гарри или Лекси. Убедить её сделать это было самой сложной частью, но даже Люк считал, что это хорошая идея. Элли подозревает, что именно он сыграл самую большую роль в том, чтобы переубедить Хелену, помимо тщательных объяснений Элли, что это не то же самое, что должность мэра, не совсем, потому что у Хелены нет реальной власти самой по себе без других членов совета. Когда Хелена встаёт и поднимается по ступеням на возвышение, Элли отходит на задний план, с облегчением уходя в сторону. Её работа сделана; остальное договаривает Хелена. У неё появилась настоящая хватка после бесчисленных воскресных служб, и Элли думает, что толпа воспринимает это хорошо. Никто не перебивает её и не выкрикивает грубости, что является плюсом. Элли уже чувствует себя вымотанной, и рядом с ней Уилл подталкивает её локтем, чтобы сказать, что она отлично справилась. Хелена объясняет, что в совете будет пять человек: она сама и ещё четверо, которые уже согласились на эту работу: Горди, Гретхен, Микки и Бин. Горди — потому что без этого никак; без его рабочих списков и логистического планирования город, возможно, действительно перестанет работать. Остальные — из-за их неучастия в каких-либо предыдущих комитетах и политических альянсах, а также из-за их доказанной приверженности благу города. Возникает короткий момент шёпота и удивлённых взглядов, пробегающих по скамьям, но Элли думает, что люди не враждебны к этой идее. — Помните, это только на ближайшие пять или шесть месяцев. Мы просто пытаемся найти лучшее решение, чтобы справиться со всем, что случилось в последнее время, и в то же время уделить первостепенное внимание нашему собственному выживанию, по крайней мере, на зиму. После этого мы сможем провести надлежащие выборы. А пока, по большей части, всё останется по-прежнему — мы будем нормировать еду, приёмы пищи будут общими в столовой, и каждый должен выходить на назначенный рабочий график, — говорит Хелена. У неё уже отлично получается, она держится с воздухом лидерства. Она продолжает: — Но есть несколько изменений, которые мы подумали, что было бы неплохо внедрить немедленно. С сегодняшнего дня еженедельные городские собрания будут преобразованы в общественные дискуссионные форумы, где вы, ребята, можете приносить свои идеи и критические замечания непосредственно нам. Рабочие списки также будут переведены на трёхнедельную ротационную основу, как и планировалось изначально при Кассандре. Мы также решили, что людям будет разрешено оставаться в своих собственных домах, если они пожелают, или оставаться в общих жилых помещениях, если все их соседи по дому согласны. Элли не хотела разрешать это, но она знает, что это мелочь, которая сделает людей счастливыми. Кроме того, есть вопрос о признании Келли относительно водителя автобуса, о котором она почти забыла среди безумия последних нескольких недель. Если это правда, что их отправили сюда из-за чего-то, что сделали их родители, то нет реальных причин подозревать, что такие вещи, как электричество и газ, перестанут работать как обычно. Это был преднамеренный акт со стороны того, кем бы ни был водитель автобуса, сделанный с намерением и целью, и Элли не может представить, что это будет включать в себя оставление их без электричества случайно через семь месяцев. Она никогда не говорит этого вслух; это звучит слишком жутко и сверхъестественно и пугает её, если она слишком много об этом думает. — Что касается переворота и вовлечённых в него лиц… мы назначим дату официального суда над Кэмпбеллом, а затем его приговора. А пока он содержится в надёжном месте, — говорит Хелена. Элли отвлекается от своих мыслей — она не знала, что они планируют обратиться к этому сегодня, так что для неё это новая информация. Девушка ясно дала понять, что не хочет иметь ничего общего с судебными процедурами для кого-либо, вовлечённого в переворот. Сделать это однажды разорвало её на части; она отказывается снова иметь это на своей совести. Должно быть, Хелена решила продолжить эту часть самостоятельно; совет уже начал проводить предварительные встречи друг с другом, чтобы нащупать почву. — Что касается его наказания в случае признания виновным — несколько человек в толпе закатывают глаза, и Элли видит, как Эль неловко ёрзает на своём месте в первом ряду — мы проведём голосование, все мы, по ряду вариантов приговора. Большинство выигрывает. Таким образом, каждый будет вовлечён в процесс. — Что касается Лекси и Гарри, — продолжает Хелена, складывая руки перед собой, — они пока не будут заключены под стражу, так как довольно ясно, что их принудил Кэмпбелл. Вместо этого они будут помещены под своего рода надзор, под наблюдение и контроль в любое время, пока… пока им снова нельзя будет доверять. Совет назначил ответственных лиц, чтобы присматривать за ними и докладывать о любой подозрительной деятельности совету немедленно. За Лекси будет следить Гризз. Со своего места в задней части церкви, в окружении Люка и Гризза — Кларка и Джейсона намеренно поместили подальше от неё — Лекси обхватывает себя руками и бросает взгляд на Гризза, но в остальном ничего не говорит. Она кажется побеждённой, уменьшившейся, и более злобная часть Элли надеется, что она понимает, что наделала, устроив самую капризную в мире истерику. Другая часть может понять это слишком хорошо и помнит страх и неуверенность в глазах Лекси, когда Элли сказала ей: «Вот как быстро это происходит». — За Гарри… — при этих словах люди начинают перешёптываться, замечая, возможно, впервые, что он даже не присутствует на этой встрече, — Элли. За ним будешь следить ты. Элли чувствует, как у неё на секунду отвисает челюсть, прежде чем она захлопывает её. Никто не говорил ей об этом — никто не спрашивал — но абсолютно последнее, что она хочет делать прямо сейчас, — это устраивать сцену в середине передачи власти, когда всё так шатко и их средства к существованию буквально висят на волоске. В глазах Хелены жёсткий взгляд, и Элли понимает, что это, должно быть, было преднамеренно. Хелена, должно быть, знала, что Элли отказалась бы, если бы спросила наедине заранее; сделать это публично, на сцене перед каждым жителем города, делает так, что она не может сказать «нет», чтобы не бросить открытый вызов и тем самым не подорвать власть, которую она помогла установить. Это просчитанный и безупречно выполненный ход со стороны Хелены. Хотя мысленно она ругается, Элли сразу понимает, что сделала правильный выбор в пользу Хелены, чтобы та наблюдала за переходом и советом. Всё это проносится в голове Элли за доли секунды, и, не чувствуя, что у неё есть особый выбор, Элли коротко кивает. — Хорошо, — говорит Хелена. — А теперь позвольте мне прояснить для всех: у них нет власти устанавливать правила или наказывать кого-либо за что-либо. Их единственная обязанность — наблюдать за своими поднадзорными и сообщать о любых нарушениях в совет. Это понятно? Никто ничего не говорит, значит, должно быть, понятно. — Хорошо, — удовлетворённо говорит Хелена. — А теперь вы все свободны и можете идти домой, спасибо, что пришли сегодня. Мы разнесём листовки в каждый дом позже сегодня, в которых более подробно изложим новые правила и процессы для всего, и если у вас есть какие-либо вопросы или проблемы, не стесняйтесь поднимать их на следующем общественном форуме. Элли ждёт за кулисами, сбоку от сцены, пока толпа редеет, выходя группами. Она хочет поговорить с Хеленой, но та и другие члены совета сбились в кучку и обсуждают что-то между собой. Она не решается прервать их и должна напомнить себе, что это то, чего она хотела — быть в стороне, не иметь никакой связи с управлением городом. — Ты знала об этом? — спрашивает она, поворачиваясь к Уиллу, который всё ещё прислоняется к церковной стене рядом с ней. Он качает головой, криво усмехаясь. Элли знает, что он в последнее время недоволен ей, её решением уйти в отставку и всё такое. И она знает, что ему точно не нравится, как она проводит так много времени с Гарри в последнее время; эти двое никогда не притворялись, что нравятся друг другу. Ей хочется сказать ему, что между ними ничего нет и что большую часть времени она уходит в комнату Гарри, потому что там она может лучше всего думать в тишине и покое. Гарри не требует от неё того же, что Уилл, и не подвергает сомнению её суждения так часто, потому что знает, что проиграет этот спор в мгновение ока. Но это никогда не упоминается; теперь Элли держит свои карты близко к груди, плюс говорить это вслух, даже Уиллу, придаёт этому ощутимое качество, которое она предпочла бы не приписывать. Теперь, когда Гарри неуклонно идёт на поправку, однако, это всё равно закончится. — Гарри это не обрадует, — бормочет она, просто чтобы что-то сказать, просто потому что думает о нём. — Ты уверена насчёт него? — саркастически спрашивает Уилл. — Думаю, он будет не слишком против, если ты спросишь меня. Элли закатывает глаза. — Так чем ты собираешься заняться? — спрашивает она, поворачиваясь к нему всем телом. Хелена, очевидно, не собирается находить для неё время, и она понимает, что попытка всё равно будет бесполезной. Нет ничего продуктивного в том, чтобы расстраиваться из-за подставы Хелены; она не может вернуться и изменить это задним числом, иначе это будет выглядеть плохо. Не остаётся ничего, кроме как двигаться дальше. — Я имею в виду, насчёт новых правил. Где ты можешь остаться. С тех пор как она вернулась в свой собственный дом, Уилл исчезает по ночам, как и все остальные, кто там раньше жил. Элли узнала позже, что сначала никому не разрешалось входить в дом Прессманов по приказу Кэмпбелла, а затем в конце концов большинство людей, которые там жили, разошлись по своим домам или небольшими группами, чтобы остаться друг с другом. Уилл, по-видимому, останавливался у Горди и Бина, так что по ночам в доме действительно только она и Гарри. Она чувствует себя более чем немного виноватой из-за этого; Уилл так долго боролся за место, которое можно назвать домом, и она ненавидит, что он, возможно, снова проходит через это. — Ты знаешь, что всегда можешь вернуться, — говорит Элли, имея это в виду. Что бы ни случилось, Уилл всё ещё её лучший друг. — Это твой дом тоже. Уилл одаривает её долгим взглядом. — Вообще-то, — говорит он, — я, эм, займу один из пустующих домов. Не тот, что на Карлайл, один из поменьше. Я думаю, мне просто… нужно место, которое можно назвать своим, понимаешь? Элли сочувственно кивает; так много всего произошло с тех пор, как он впервые пытался выбрать дом. Сейчас всё кажется по-другому, и значимость наличия собственного дома — это то, в чём она не хочет ему отказывать, хотя ей грустно, что у него больше нет этого в доме Прессманов. — Кроме того, — бормочет он себе под нос, — там может стать слишком тесно, если я останусь. Уилл уходит, не сказав больше почти ничего, — управление кухней обрело новую тяжесть ответственности после известия о надвигающейся нехватке продовольствия, так что он занят как никогда, пока пыль от переворота оседает. Снаружи церкви она замечает Эль, стоящую у передней колонны, выглядящую немного потерянной и крайне неловко. Элли не видела её с тех пор, как та приходила в гости сразу после спасения. Она знает, что ей это непросто, всё это. — Привет, — говорит Элли, подходя к ней. Эль, кажется, удивлена, что с ней заговорили, пока она не оборачивается и не видит, что это Элли. Если подумать, Элли никогда особо не знала Эль в старшей школе, но она не может вспомнить, был ли у неё свой круг друзей или нет. Она всегда казалась одинокой по собственному выбору, слишком занятой балетом, чтобы беспокоиться о других людях. — Как ты держишься? — Лучше, чем раньше, наверное, — отвечает она, убирая прядь прямых волос за уши. — Прости, что у нас не было возможности поговорить побольше, когда ты заходила на днях, — говорит Элли. — Несмотря на то, что люди думают, я на самом деле создана для всей этой «дипломатии». Но, эм. Я просто хотела сказать спасибо. И что я думаю, ты очень смелая, раз сделала то, что сделала. У многих людей здесь не хватило бы смелости на это. — Спасибо, — бормочет Эль, опуская подбородок. Элли не знает, застенчива она или просто неловкая. — Это было просто… правильно. — Так и было, — твёрдо говорит Элли. — И теперь ты в безопасности. По-настоящему, на этот раз, хорошо? Эль быстро кивает, смахивая слезу с уголка глаза. — Как поживаешь с Беккой и Сэмом? И с ребёнком? — спрашивает Элли, просто чтобы сменить тему. — О, всё отлично, — говорит Эль, оживляясь. — Это хорошее напоминание, знаешь? О том, что в этом мире ещё есть хорошие вещи. Прямо сейчас Эдем — не больше чем маленький комочек, который спит и плачет, но Элли понимает. Пройти через всё, через что прошли они обе, каким бы разным ни был этот опыт, а затем вспомнить о простых, важных вещах: новая жизнь, ощущение ребёнка на руках, чистая и нерушимая любовь в глазах Бекки, когда она воркует над Эдем. Это пронзительная вещь. — Чувствую себя немного пятым колесом, если честно, — добавляет Эль, слегка улыбаясь. — Между Беккой и Келли и Сэмом и Гриззом — даже шестым колесом, с Эдем в придачу. Она поднимает брови, посмеиваясь. Элли что-то слышала об этом, но никогда не спрашивала — по-видимому, в доме Гелб-Элиот-Виссер-Олдрич что-то назревало. Кто бы мог подумать? — Да, кто знает, что там происходит в этой ситуации? — Только не я, — качает головой Эль. — Что ж, эй, — говорит Элли, и идея приходит к ней в тот же момент. Она уверена, что Эль не собирается возвращаться в свой собственный дом и быть совсем одной. — Если ты не хочешь быть лишним колесом, ты могла бы пожить у меня. Почти все съехали. — Ты… ты серьёзно? Правда? — неуверенно говорит Эль, но Элли видит, что она хочет. У неё сердце разрывается за Эль в этот момент, потому что ясно, что ей отчаянно нужен друг. Может быть, поэтому она вообще связалась с Кэмпбеллом. Одиночество может завести тебя в тёмные и опасные места — Элли знает это слишком хорошо. — Да, конечно, — улыбается Элли. — Ты спасёшь меня от необходимости проводить всё время с Гарри. Эль колеблется. Элли не знает, знают ли люди, что Гарри живёт у неё; это не особо афишировалось, особенно в его нынешнем состоянии, но она уверена, что слухи рано или поздно распространятся, как и всё в Нью-Хэме. — Гарри уже там? С ним… всё в порядке? — Да, — говорит Элли, вспоминая — просить Эль жить в месте с кем-то, кто ранее говорил о насилии в отношении женщин (в отношении Кассандры, не меньше), было не самым тактичным поступком. — Но он… он изменился, — продолжает она. — Он теперь другой. Он понимает. — …Ты правда в это веришь? — спрашивает Эль. — Да, верю, — отвечает Элли, потому что это правда. Она действительно думает, что на этот раз Гарри усвоил свой урок хорошо и правильно, о тяжести поступков, слов и их последствий. — Хорошо, — говорит Эль, кивая. — Я доверяю твоему суждению. Элли улыбается. — Спасибо. Приходи в дом со своими вещами, когда будешь готова, и мы тебя устроим. Это будет приятно, думает она, иметь Эль рядом. Она всегда считала, что Эль намного умнее и проницательнее, чем кажется, и они немного лучше узнали друг друга, когда Элли держала её под арестом в дни, предшествовавшие перевороту. Она забавная, острая как бритва и на самом деле гораздо более разговорчивая, чем кто-либо мог подумать, если дать ей время немного выйти из своей скорлупы. И превыше всего, Эль заслуживает места, где можно остаться и чувствовать себя в безопасности, где она чувствует, что принадлежит. Это всё, чего Элли когда-либо хотела для кого-либо в городе, когда была мэром. Если она сможет предоставить это Эль, то, возможно, всё это было не зря. Когда она возвращается домой, Гарри уже на ногах и на кухне, возится с кофемашиной. Он почти выглядит как обычный человек, если не считать взлохмаченных волос и всё ещё заметной бледности лица. — Впечатляет, да? — говорит он ей, пока она расстёгивает пальто и вешает его на один из стульев у стойки. — К твоему сведению, я не блевал уже целых восемь с половиной часов. Это новый рекорд. Элли фыркает. Гарри определённо кажется посвежевшим; прошла уже около недели, так что он должен был преодолеть самые трудные препятствия, выбраться из огня. Пока он потягивает свой кофе, она вводит его в курс дела о деталях собрания. Многое из этого он уже знал — она посвятила его в план совета и свой выбор Хелены, пока Гарри лежал в постели. К счастью, он не высказал ни одобрения, ни критики идеи, просто воспринял информацию как она есть, что, как ни странно, было именно тем, что ей было нужно. Но вся структура с Гарри и Лекси под надзором была новой. Пока она говорила, Элли старательно избегала смотреть на него, хотя всё равно чувствовала на себе тяжесть его взгляда. Когда она закончила, он поставил свою кружку с тяжёлым стуком о стойку. «Пожалуйста, — яростно подумала она, — пожалуйста, только не дай ему сказать что-нибудь язвительное или сделать какой-нибудь намёк». Она не думает, что выдержит это. — Не то чтобы у меня были планы снова что-то делать, — говорит он, — но я думаю, Хелена права. Это показывает, что последствия всё ещё есть, но не всё должно быть вопросом жизни или смерти. Элли моргает — она удивлена, что парень так рассудителен. Он выглядит серьёзным, непохожим на Гарри месячной давности, который бы насмехался над любой формой власти, не приносящей выгоды его богатству или не исходящей непосредственно от него самого. Он делает вдох, прежде чем продолжить: — Ты помнишь, как спросила меня тогда, думаю ли я, что есть мир, где мы могли бы быть друзьями? — Да, — говорит Элли с тревогой в голосе. Её сердце ускоряется — она не хочет говорить об этом. Она не хочет признавать ничего из того, что случилось в те дни в спальне Гарри. Они уже кажутся из другой жизни, даже если это было всего на прошлой неделе. Гарри прикусывает уголок губы, словно раздумывая, стоит ли продолжать. — Я, эм. Не знаю, перешёл ли я какие-то границы или что-то в этом роде, когда… эм, мы были в моей комнате, — говорит он. Это нечестно, Элли хочется закричать. Это нарушает правила, говорить об этом вслух. Она уже чувствует, как закрывается, её защита поднимается. — Но, раз уж мы, похоже, будем видеть друг друга гораздо чаще с этого момента, я подумал, что было бы лучше, если бы мы просто, ну, оставили всё позади. Может, начнём сначала? Что ж. Это определённо не то, что она ожидала. Элли чувствует, как удивление расползается по её лицу. Гарри, тем временем, выглядит неуверенно, но в остальном она не может понять, что у него на уме. Неделя слабого, прикованного к постели Гарри, и она почти забыла эту его часть — он не боится выражать себя и прямо говорить то, что у него на уме. — Мне бы этого хотелось, — говорит Элли, слегка улыбаясь. — Правда? Девушка кивает, убирая прядь волос за ухо. Боже, она так боялась сказать это, потому что даже разговор об этом делал это реальным каким-то образом, к которому она не была готова. Но доверьте Гарри Бингхэму просто взять и перейти к делу. Она рада, что он это сделал, хотя — она готова к этой части, когда они оба могут просто двигаться дальше и притворяться, что этого никогда не случалось, так, как девушка отчаянно хочет. Элли протягивает ему руку для рукопожатия, и он пожимает её. Её пальцы всё ещё холодные после улицы, тогда как его тёплые — не от жара, а от того, что были обернуты вокруг его горячей кофейной кружки. — Приятно познакомиться, Прессман. — Приятно познакомиться, Бингхэм. Как-то само собой получается, что Гарри фактически переезжает в дом Прессманов. Элли принесла несколько смен одежды и то, что считала самым необходимым для него, когда Уилл, Горди и Люк впервые спасли её из дома Бингхэмов. Как-то так, за несколько недель, прошедших с тех пор, это накапливается, пока Гарри не перестаёт нуждаться в том, чтобы брать что-то из своего дома. Переход проходит намного глаже, чем Элли когда-либо могла себе представить — они втроём, она, Эль и Гарри, живут вместе. Эль чрезвычайно тихая и в основном держится сама по себе, поэтому Элли начинает предлагать маленькие вещи вроде кинопросмотров в гостиной, которые быстро перерастают в марафоны «Огней ночной пятницы» — единственного шоу, по которому в её доме есть полная коллекция DVD, потому что это было любимое шоу её мамы, или совместные завтраки на кухне по воскресеньям. Они никогда не говорят о Кэмпбелле, чему Элли рада — она одна из немногих в городе, кто не слышал точный подробный отчёт, с видео- и фотосвидетельствами, о том, через что прошла Эль. Она лично знает, что не смогла бы справиться с жалостью, сыплющейся со всех сторон, и думает, что Эль, возможно, чувствует то же самое. Иногда Гарри присоединяется к их мероприятиям, тихо сидя с ними, но часто это только они вдвоём. Новоанглийская зима по-настоящему опускается на Нью-Хэм, когда дни без особых событий переходят в новый год. Они официально перешли на строгое нормирование еды и график, а это значит, что рождественского пира, как на День благодарения, не будет. Элли не возражает; она проводит вечер одна в своей комнате, просматривая на телефоне фотографии прошлого Рождества, которое она провела с семьёй в доме бабушки и дедушки в Гринвиче. Её мама подарила ей набор импортного, изысканного листового чая, а Кассандра — красивый глазурованный чайный сервиз. Она улыбается воспоминанию, а затем зарывается под одеяло, чувствуя грусть и ностальгию. Им с Гарри назначают одни и те же рабочие места и график ротации, предположительно, чтобы она могла действовать как его надзиратель и наблюдать за ним постоянно. Честно говоря, Элли не делает ничего особенного и не ожидает, что ей придётся. Гарри словно послушная, прирученная версия самого себя, тихий и сдержанный и дома, и когда они выходят куда-то. Они возвращаются на свои первоначальные посты с тех времён, когда многое ещё не случилось; он подметает после еды, а она на кухне, пытается разобраться с массовой разморозкой и приготовлением больших партий еды. — Итак, Элли, — говорит ей однажды Эрика, пока они высыпают пакеты и пакеты замороженного картофеля, чтобы сварить его для завтрака на завтра, — есть идеи, что происходит с Кэмпбеллом? Она не первая, кто спрашивает, и Элли думает, что уж точно не последняя. — Понятия не имею, — говорит Элли, как говорила всем остальным. — Я больше не участвую. Вам надо спросить Хелену или кого-то ещё. — Я слышала, им пришлось снова его перевести, — заговорщически говорит Эрика. — Он всё ещё сопротивляется, по-видимому. Элли просто пожимает плечами. У неё всё ещё иногда бывают кошмары о том, что могло бы с ней стать, если бы её друзья не пришли вовремя. Сны, которые начинаются как воспоминания о том, как Кэмпбелл держит пистолет у головы Кассандры в церкви, а затем размываются по краям реальности, когда ствол направляется на неё, затем они дети, растущие вместе, и она наблюдает, как Кэмпбелл пинает бездомную кошку, когда думает, что никто не видит, затем она снова в комнате Гарри, и вместо Уилла и Горди приходит её кузен со зловещим блеском в глазах. Естественно, Элли старается избегать мыслей о нём и в часы бодрствования. Но иногда она не может с собой поделать; он содержится под стражей уже неделями, пока совет скрупулёзно изучает его дело и соответствующие приговоры. Это популярная тема на еженедельных общественных форумах, которые Элли никогда не посещает, но слышит о них из вторых рук от Горди. Их исследование исчерпывающе; они с Хеленой изучают тома законов, судебные прецеденты, кодексы и уставы штатов, даже тексты по моральной философии. Желая уйти от разговора, Элли объявляет, что уходит на перерыв, снимает фартук и выходит из кухни, чтобы пойти в основную столовую, где Гарри и несколько других заканчивают уборку. — Тяжёлый день? — спрашивает Гарри, подходя к ней, где она прислонилась к металлической стойке раздачи. — А бывает иначе? — отвечает Элли. Гарри одаривает её тонкой улыбкой и рассеянно ковыряет мозоли, зажившие шрамы на ладонях. — Держись, Прессман, — говорит он, а затем возвращается в свой угол столовой заканчивать подметать. Когда Гарри предложил начать всё сначала в тот день, Элли не была уверена, что именно он имел в виду. Но, похоже, до сих пор он действительно это имел в виду — они словно вернулись назад, далеко назад, во времена до того, как попали в Нью-Хэм. Не совсем так, как в старшей школе, где Элли думала о нём только как о сопернике Кассандры, а он о ней — только как о сестре Кассандры, но почти так, почти как незнакомцы, ставшие знакомыми. Не дружба, но что-то более мягкое, более пресное. Он безупречно вежлив с ней, и она почти не видит, чтобы он с кем-то разговаривал, если это не она или Эль дома. Гарри держит голову низко и делает то, что ему велят, а затем обменивается с ней маленькими любезностями, когда это уместно, а дома уходит в свою комнату, и они особо не взаимодействуют дальше этого. Иногда, когда он думает, что она не замечает, Элли чувствует, как его взгляд задерживается на ней чуть дольше необходимого, что-то тяжёлое лежит в его взгляде, говорящее ей, что он никоим образом не забыл всё, что было между ними, даже если это остаётся невысказанным. Но Гарри никогда не действует в соответствии с этим, так что она старается не зацикливаться на этом; когда кто-то свергает и заключает тебя в тюрьму, а затем ты спасаешь его от ломки, это имеет тенденцию создавать своего рода неописуемую связь, которую нельзя точно определить, даже если о ней никогда не говорят. На поверхности они вежливы и дружелюбны, и Элли совершенно нормально продолжает так жить. Она вообще не упоминает о том, как её иногда беспокоит то, насколько тусклым стал казаться Гарри. Он словно тень своего прежнего «я». Да, плохие части исчезли — высокомерие, самоуверенность, эгоизм, больше нечего этого нет — но исчезли и те его части, которые ей на самом деле нравились. Уверенность, весёлость, эмоции нараспашку, а не глубоко внутри… и та часть, которая могла видеть Элли насквозь так же хорошо, как и она его. Январь, унылый и серый, тянется. Им повезло, что до сих пор не было сильного снегопада, думает Элли. Она понятия не имеет, существует ли ещё глобальное потепление здесь, на этой другой Земле, но пока это были просто ночные припорошения, всего дюйм или два, которые покрывали мир пудрой, прежде чем растаять через несколько часов. Погода — это то, о чём она никогда не думала как о чём-то странном до прибытия сюда; нет никакой возможности предсказать, что небеса готовят каждый день. Иногда это солнечный, безоблачный день, а иногда льёт дождь — прогнозов больше нет. Метель может прийти любой ночью и повалить все линии электропередач, запереть их в домах, заблокировать дороги, не дать им никуда пойти. Хелена, однако, готовится, добавляя бригаду общественных работ в рабочие ротации, чтобы убедиться, что их главные магистрали функционируют как надо. Люку и нескольким другим удаётся взломать складские помещения техобслуживания в старшей школе, чтобы найти мешки с солью для дорог и тротуаров. Как и всё остальное произведённое, дорожная соль — конечный ресурс, и они не могут позволить себе тратить её впустую, когда она не нужна. Так что в дни после лёгкого слоя снега ему дают беспорядочно таять на земле, скользкие, слякотные лужи покрывают каждый дюйм проложенного тротуара в городе. В один из таких унылых, слякотных дней совет объявляет, что приговор Кэмпбеллу будет вынесен этим днём. Наполовину растаявший снег хлюпает под ногами, когда приходит время, сотни следов ботинок направляются к церкви. Элли поплотнее натягивает шапку на уши, пытаясь защититься от затяжного мороза в воздухе, который, как она знает, уже сделал кончик её носа розовым. Рядом с ней Гарри и Эль — молчаливые фигуры, все трое мрачные, когда они прибывают с толпой. У двери каждому вручают листок бумаги, на котором написано: Пожизненное заключение (без права апелляции) Пожизненное заключение (с правом апелляции) Пожизненное заключение с правом досрочного освобождения Другое (пожалуйста, уточните): Возле последнего варианта есть длинная пустая строка, куда люди могут вписать свои предпочтительные варианты. Заметно отсутствует в списке смертная казнь. Элли ожидала этого — Хелена фактический лидер, но у неё, должно быть, были голоса на её стороне от остальных членов совета. Мимоходом Элли вспоминает, что сказала ей Эль месяцы назад: «Ты должна убить его или позволить ему умереть». Она сделала свой выбор тогда, променяв его полную свободу на смерть Дьюи. Разделить ребёнка, назвал это он. Всё это время, и Элли до сих пор не знает, было ли это правильным решением или нет. Это удивительно короткий список вариантов, учитывая всё, но им велят выбрать один и затем опустить свой бюллетень в ящик; голоса анонимны. Сделав это, Элли занимает своё место. Она не сидит с Гарри или Эль, вместо этого решая пристроиться рядом с Сэмом и Уиллом на одной из скамей в задней части. Через проход Гарри сидит один в самом дальнем ряду. Церковь обставлена похоже на то, как было для суда над Дьюи, хотя теперь вместо двух столов только один, стоящий лицом к передней сцене. Также на сцене стоит длинный стол, где сидят пять членов совета и куда люди подходят опускать свои бюллетени в церковную кружку для пожертвований. Хелена сложила руки вместе, ничего не говорит и излучает спокойствие, которое, как знает Элли, она не может на самом деле чувствовать. Через два места от неё нога Горди не перестаёт дёргаться вверх-вниз, а его глаза непрерывно мечутся между толпой и ящиком со всеми голосами. Кэмпбелл заметно отсутствует. Рядом с ней Сэм протягивает ладонь и сжимает её руку. Она одаривает его тонкой улыбкой — она знает, что Сэм и Кэмпбелл никогда не были близки, но всё же в его глазах отдалённая грусть. Она может понять. Они всё ещё семья, в конце концов, как это ни невероятно. Она и Кассандра росли с Сэмом и Кэмпбеллом. В обоих их домах есть фотографии их четверых детьми, почти неузнаваемые по сравнению с людьми, в которых они выросли, но всё равно это они. Фотки, где они вместе ездили на пляж. Они семья. Её тётя всегда упаковывала им разные бутерброды и крекеры «золотая рыбка», которыми она, Сэм и Кассандра кормили чаек, пока Кэмпбелл, один, плавал за прибойными волнами. Однажды Элли попала в обратное течение, и Кэмпбелл вытащил её, грубо тянув из волн за сгиб локтя и бросив на песок. Он посмотрел на неё с каким-то пустым выражением лица, пока Кассандра и её мама подбегали убедиться, что с ней всё в порядке. Элли вырывают из её мыслей, когда Хелена прочищает горло в передней части часовни. Они считают голоса, аккуратно складывая каждый листок бумаги в четыре аккуратные стопки. Впятером это не занимает много времени. Пока они это делают, Кэмпбелла выводят из боковой комнаты за пасторской кафедрой. Его волосы растрёпаны, он небрит, но в остальном он не отличается от своего обычного «я»; гладкий и собранный, бесстрастное выражение на лице. Джейсон довольно грубо усаживает его за стол, стоящий лицом к совету, спиной к толпе. Когда голоса подсчитаны, Хелена снова складывает руки и наконец говорит, обращаясь напрямую к Кэмпбеллу. — Кэмпбелл Элиот, сегодня ты предстал перед городом по нескольким обвинениям. Твой приговор был определён этим городом и его жителями. Прежде чем я зачитаю его, у тебя есть заявление? — Ага, — тянет он, — да, мне есть что сказать. — Он не поворачивается к толпе, держа глаза прикованными к пяти членам совета перед собой. Элли нервно ёрзает, зная, что это истинное оружие Кэмпбелла — его слова, коварные и сеющие сомнения. — Почему мне не устроили суд? Почему я не мог защищаться? Похоже на судебную ошибку, если вы спросите меня, и если так вы собираетесь управлять этим городом, то мне жаль всех ублюдков, которые здесь живут. Сегодня я, — говорит он, наконец поворачиваясь, чтобы посмотреть на всех, — но завтра будете вы. — Спасибо, — говорит Хелена с каменным лицом. — Кэмпбелл, ты приговорён к пожизненному заключению без права досрочного освобождения. В случае необходимости ты будешь направлен на принудительные работы на благо этого города и его жителей. Она не видит его лица, но почти слышит, как Кэмпбелл хмурится. Элли не знает, ожидал ли он этого или нет, или даже сколько именно усилий было вложено в определение его вины, так отчаянно она стремилась дистанцироваться от всей этой ситуации. — Это чушь. Я сверг Элли, это не карается пожизненным заключением. Это буквально беспрецедентно, — выплёвывает он. — Это только доказывает мою точку зрения — это, блядь, полицейское государство, где всех политических инакомыслящих затыкают, как в какой-то, блядь, России или типа того. Это то место, где вы, ребята, хотите жить? — Во-первых, измена по закону карается смертью в Соединённых Штатах, так что нет, это не беспрецедентно, — без колебаний отвечает Хелена, в её голосе жёсткость и что-то яростное в глазах. — Во-вторых, измена и сговор — не единственная причина, по которой тебе вынесен этот приговор. Главным образом из-за покушения на убийство и продолжающегося насилия в отношении Эль Томкинс. Кэмпбелл не ожидал, что она скажет это. Он резко поворачивает голову, его взгляд сканирует толпу, пока не останавливается на Эль, которая нервно стоит у больших двустворчатых дверей входа. Трудно точно определить выражение его лица — шок, прежде всего, а под ним что-то вроде предательства и, ещё более тонко, больное восхищение. Элли могла видеть всё это в этом взгляде; это было похоже на то, будто он впервые в жизни увидел в Эль личность, способную на мысли и чувства, а не просто собственность. Он не знал — они держали его в неведении относительно того, что было раскрыто о нём. Вот почему не было официального суда, где он мог бы защищаться, в дополнение к тому факту, что доказательства против него были неоспоримы. Вероятно, ради безопасности Эль, понимает она. Эль вылетает из церкви, не выдержав тяжести его взгляда. Она также видит, как кто-то, может быть, Гвен, тихо встаёт со своего места, чтобы пойти за ней. Её взгляд на секунду задерживается на Гарри; он сидит, сложив руки у рта, выглядя тихо задумчивым. После этого Элли отключается, внезапно отчаянно желая, чтобы всё это поскорее закончилось. Весь переворот сделал её другой — более хрупкой, более склонной к случайным приступам паники. Не совсем полноценные тревожные атаки, но она стала гораздо более нервной и старается избегать толпы, боясь пробудить дремлющий колодец чего-то статичного и громкого, что resides в глубине её живота. Она чувствует, как оно поднимается в груди сейчас, и её конечности начинают дрожать. Она едва слышит, что могут говорить Хелена, Кэмпбелл или кто-либо ещё, и пытается делать глубокие вдохи, чтобы подавить это чувство, сидя на своих руках, чтобы они перестали сжиматься друг с другом у неё на коленях. А затем всё кончено, люди встают, чтобы уйти, и Элли поднимает взгляд и понимает, что совет больше не сидит за столом, а Кэмпбелл исчез. Она понятия не имеет, сколько времени прошло с тех пор, как она перестала слушать. — Ты в порядке? — жестами спрашивает Сэм, выводя её из оцепенения. — Да. Эм, да. Я что-то пропустила? — спрашивает она, моргая и убирая руки из-под бёдер. Они совершенно онемели и кажутся ей чужими. — Ты не видела тот взгляд, который Кэмпбелл бросил на тебя, когда его уводили? — спрашивает Уилл. — Это было чертовски жутко. Мне плевать, где они его держат, я не чувствую себя, блядь, в безопасности, зная, что он всё ещё рядом. — На одном из общественных форумов предлагали изгнание, — жестикулирует Сэм. — Но слишком сложно обеспечить. Элли рада, что пропустила эту часть. Церковь теперь почти пуста, люди быстро ушли, как только шоу закончилось, вероятно, чтобы вернуться домой и свободно сплетничать об этом так, как им хочется. — Ты в порядке? — спрашивает её Гризз, кладя руку на её локоть. — Хочешь, я провожу тебя домой? — Нет, всё в порядке, — говорит она, поднимая руку, чтобы теребить мочку уха, своя нервная привычка. — Вы, ребята, идите, я немного задержусь. Они обмениваются взглядами друг с другом; Элли никогда не была духовной или религиозной в своей жизни, даже в той двусмысленной манере, в какой люди здесь стали такими после месяцев проповедей Хелены об общей, неденоминационной концепции веры. Она ждёт, пока они уйдут, чтобы встать со скамьи, снова нахлобучивая шапку на голову. Удивительно, но когда она пробирается по слякоти за церковь, к небольшому клочку земли, где похоронена Кассандра, она там не одна. Там Гарри, прислонившийся к белой панельной стене церкви, задумчиво глядя на простой деревянный крест, вбитый в землю, чтобы отметить место Кассандры. Он поднимает взгляд, когда слышит приближение Элли. — Что ты делаешь? — спрашивает Элли. Это её первый раз здесь, на могиле Кассандры, со дня её похорон, когда она бросила первую горсть земли на белую простыню, покрывавшую тело её сестры. — Я, эм — прости. Я просто хотел место, чтобы подумать, — говорит Гарри, потирая затылок. — Я не псих, я не прихожу сюда всё время, — уточняет он. — Всё в порядке, — говорит Элли, подходя и прислоняясь рядом с ним. Она обхватывает себя руками, желая, чтобы её пальто было теплее, чтобы небо не было просто серо-белой облачностью. Её поражает, что они оба выбрали это место, чтобы уйти в свои мысли на какое-то время. — Хотя, ты не должен ходить туда, где я не знаю, где ты. Ты же знаешь, — упоминает она, пытаясь разрядить обстановку, без реальной угрозы в её тоне. Гарри смотрит на неё — настоящим взглядом, тем, которого он не дарил ей неделями. Не просто вежливое признание, а тем, которым он действительно её видит. Она не ожидает того, что он скажет дальше. — У меня раньше были панические атаки, когда мы только попали сюда. Я имею в виду, они у меня были какое-то время, и до этого. Но когда мы попали сюда, они стали довольно сильными, — говорит он. — Могу сказать, что так всё и началось, с моей… моей проблемы. Я был один, понимаешь. Никого рядом, кто бы помог мне пройти через это. Элли поворачивается к нему. Он смотрит вниз на маленький, покрытый слякотью холмик, который символизирует всё, что осталось от Кассандры в этом мире. Её одновременно утешает и беспокоит то, что он может так легко читать её и сразу же понять, что она была на грани панической атаки. Это так легко увидеть на её лице? Или это Гарри понимает эту её часть лучше, чем кто-либо другой здесь, потому что сам это пережил? Какая-то часть того, что он говорит, заставляет её чувствовать себя немного лучше. Гарри, может, и был один, но она — нет. Вокруг неё полно людей, которые пойдут на многое, чтобы помочь ей — и они доказали это. Но первый, тот, от кого она больше всего хотела бы этой защиты… ну, она лежит под тем самым местом, где стоят Элли и Гарри. И это больно. — Она не хотела быть лидером, знаешь, — говорит Элли, впервые упоминая Кассандру между ними. — Не многие знают об этом, но она была больна. Типа… очень больна. У неё был порок сердца. И она хотела просто сосредоточиться на себе и поправиться, научиться выживать с этим в этом месте. Но я сказала ей, что она не имеет права так поступать. Я сказала ей заботиться обо мне и обо всех остальных в городе. Как-то так, говоря о Кассандре, тот колодец паники медленно начинает отступать, пока больше не собирается комом в горле, опускаясь куда-то в грудь, а затем в живот, где его легко игнорировать. Она знает, что ему жаль за то, что он сказал, и за то, что случилось — она знает. Они давно прошли этап, когда ему нужно было бы говорить это снова, здесь и сейчас. К счастью, Гарри молчит, впитывая её слова. — Это как будто на моей семье проклятие, — тихо говорит она. — Я попала в это место с тремя членами семьи — это на три больше, чем у кого-либо ещё в городе. Теперь осталось двое. — Если кто в городе и проклят, Прессман, так это я, — иронично говорит Гарри. — Во всё плохое, что пока случилось, я был так или иначе вовлечён. — Хорошая мы парочка, не правда ли? — шутит Элли. Гарри издаёт единственный смешок, просто сухой выдох юмора через нос. Похоже на первый честный разговор, который был у Элли с кем-либо за несколько недель. Это легко, когда он на самом деле ведёт себя как он, а не замкнуто и немногословно, так непохоже на того Гарри, которого она знает. Она криво улыбается, когда мысль приходит ей в голову. — Помнишь день её похорон? — спрашивает она, и часть её поражена, что может упоминать это так casually. — Я была в рваной толстовке, а ты явился в полном костюме с галстуком. С зажимом для галстука. И в солнцезащитных очках. Момент «ультра-странная гибкость, но окей». — Она кривит губы, когда говорит это. Это слишком мрачно? Элли едва помнит, что чувствовала, увидев его там, но воспоминание всплывает на поверхность. — Ах, — говорит Гарри, опуская голову и слегка кивая. — Я не понял, что слишком нарядился, пока не пришёл туда, понимаешь, я просто подумал… это то, в чём я был на похоронах отца. Так что я просто надел это, потому что подумал, что это будет уместно. Элли моргает. — Ой! Ой. Я… мне так жаль, я не хотела… — Нет, нет, всё в порядке, — уверяет её Гарри. — Я тогда об этом даже не думал. Но большинство из нас, наверное, никогда толком и не были на похоронах до этого. Так что это хорошо, на самом деле. Мы же были просто детьми. Как это верно. Они были детьми… детьми, правда. Невинными, даже когда пили и трахались и устраивали хаос по всему городу. Никаких мыслей о жизни и смерти, морали и грехе, экзистенциальных вопросах или тёмных сверхъестественных силах в их головах. Кроме Гарри, по-видимому; ей так легко забыть, что у него была целая куча всего в жизни до всего того дерьма, в которое он вляпался после того, как они попали в Нью-Хэм. Он только что признался ей, что у него были панические атаки ещё до Нью-Хэма, и часть её не может не соединить точки. Коллекция вещей его отца в спальне Гарри, пьянство, наркотики, двое похорон менее чем за год. Конечно, похороны Кассандры были совсем не похожи на смерть в пьяной аварии, но в любом случае у Гарри была связь. — Знаешь, тебе не обязательно проходить через это одному, — говорит Элли, возвращаясь к более ранним словам Гарри. — У тебя здесь тоже есть люди. Гарри ничего не говорит на это, но его глаза перестают быть задумчивыми и меланхоличными и становятся немного теплее. — Пойдём обратно, — говорит Элли, отталкиваясь от церковной стены. Она поворачивается к Гарри. — Идёшь? — Да. Идём. Когда они идут бок о бок обратно к дому Прессманов, снова начинается снег, небо открывается, чтобы укутать мир в нечто свежее и новое. Очередная рабочая ротация Элли и Гарри наступает прежде, чем они это осознают. Она знает, что система, которую собрал Горди, случайна, но всё равно не может отделаться от чувства, что вселенная немного настроена против неё, когда их назначают на вывоз мусора. Работа на кухне её особенно не беспокоила, но часы были долгими, и готовка никогда не была тем, к чему она была по-настоящему приспособлена. — Это кажется немного несправедливым, тебе не кажется? — жалуется она Уиллу, которому больше не нужно беспокоиться о ротациях, поскольку он фактически управляет всей программой нормирования еды и приготовления пищи в городе. Нет никого, кто мог бы его заменить, так что его должность постоянна. — Может, в следующий раз тебе достанется работа в библиотеке, как Эль, кто знает? — говорит Уилл. Гарри не высказал никаких словесных замечаний по поводу их ротации, кроме долгого вздоха, когда они проверили список, прикреплённый снаружи старшей школы. Он не может быть доволен, думает Элли. Дважды в неделю их день начинается на много-много часов раньше, чем у всех остальных. Их сбор всех имеющихся в городе пикапов дал только три: Кларка, отца Гвен и один случайный, в котором ключи лежали на приборной панели. Каждый рейс на пикапе — работа для двоих, покрывающая определённый район города, что означает, что Элли и Гарри вряд ли нужно взаимодействовать с двумя другими командами. — Самое главное, что вы можете сделать, — говорит им Гризз, когда вручает распечатанные инструкции для работы, — это запомнить свой маршрут. В листах есть карта, но поверьте, так будет намного быстрее, если вы будете держать его в голове. Если сможете, попробуйте выехать вечером перед первым выездом и проехать по нему, запомнить. Если найдёте способы оптимизировать или улучшить маршруты, обязательно сделайте это и сообщите следующей команде. Гарри и Элли тупо смотрят друг на друга; никто не в восторге от этого. Таскать целыми днями чей-то мусор — это определённо не то, как она хочет проводить свои дни, но эй, она сама напросилась на это, когда решила уйти с поста лидера. Вот что другие люди в городе делали месяцами, и она была бы абсолютной стервой, если бы открыла рот, чтобы пожаловаться на это. Гарри, наверное, чувствует то же самое — она знает, что он ненавидел уборку, но ни разу не пикнул об этом за последние три недели, даже когда однажды поймала его за поисками вазелина, чтобы нанести на вновь открывшиеся мозоли. — Отлично, — говорит Элли, просто чтобы заполнить тишину. — Спасибо, Гризз. Передавай привет Бекке и Эдем, хорошо? Гризз тепло улыбается на это, а затем уходит с их порога. Пикап Кларка блестит на слабом зимнем солнце, большой и внушительный стоя на её подъездной дорожке. Завтра день вывоза мусора. Вместо того чтобы класть его в баки, люди привыкли оставлять мешки на улице в конце своих подъездных дорожек; баки больше не имеют смысла, так как нет никого, кто мог бы управлять гигантскими мусоровозами с правильными механизмами для подъёма баков напрямую. — Думаю, мы оба можем сказать это: отстой, — говорит Элли Гарри после того, как прошло достаточно времени, а никто из них ничего не сказал. Гарри снова делает кофе; она поняла, что он склонен выпивать несколько чашек в день, всегда пьёт его чёрным и обжигающе горячим. Элли понятия не имеет, как он это делает — она всегда была любительницей чая, предпочтительно с ложкой мёда. Что-то покрепче, и ей кажется, что её сердце выпрыгнет из груди и она не сможет уснуть ночью. — Это ты сказала, не я, — отвечает Гарри, доставая из шкафа свой любимый сорт. — Ой, да ладно, — говорит она, опуская руки и подходя к нему. — Ты же знаешь, что это отстой. Никто не хочет заниматься этим дерьмом. — Его возня вокруг вызывает у неё желание выпить чаю. С самого дня вынесения приговора Кэмпбеллу они стали более расслабленными друг с другом, как будто между ними появился более глубокий уровень понимания. Иногда Гарри всё ещё становится отстранённым, а иногда Элли чувствует необходимость убраться от него подальше, но это похоже на то, что налёт инея, выросший между ними, слегка оттаял. — Ничего себе. Что бы люди подумали, Прессман? Услышав, как ты жалуешься на работу, которую заставляла делать других месяцами? — шутит Гарри. — Заткнись, — отвечает она. — Просто потому что я сказала, что это отстой, не значит, что это несправедливо. Кто-то должен это делать. Но при этом всё равно можно считать это отстоем. Она ставит электрический чайник, а затем открывает шкаф, где хранятся все кружки. Её обычные, самые используемые, на нижней полке, но внезапный приступ ностальгии накрывает её, когда Элли замечает на третьей полке сверху тот самый изящный глазурованный чайный сервиз, который Кассандра подарила ей на прошлое Рождество. Девушка боялась его использовать после того, как получила. Он был таким нежным и красивым на вид, что невозможно было представить, чтобы такая незаметная, как она, пила из него чай, и Элли думала, что может разбить и испортить его. Так он и стоял на высокой полке, собирая пыль. Элли встаёт на цыпочки, чтобы достать его, вытягивая руку вверх, но до него чуть-чуть не хватает. Она пытается подпрыгнуть, но промахивается мимо изогнутой ручки и только заталкивает его ещё дальше на полку. Внезапно за её спиной возникает тепло, когда Гарри тянется вверх и с лёгкостью хватает его, ставя на стойку, его рука образует дугу вокруг того места, где она стоит. Она в удивлении поворачивается и сразу же жалеет об этом. Он стоит близко, смотрит на неё сквозь ресницы, его пальцы всё ещё обхватывают ручку чашки, которая теперь у неё за спиной. Слишком близко — немедленно Элли переносится обратно в его спальню, его присутствие на полу рядом с ней после её кошмара, её щека на его груди и его дыхание в её волосах, когда они танцевали. Она действительно не думала об этом несколько недель, настолько сильна была её сила воли, чтобы стереть всё между ними. Но сейчас она ничего не может с собой поделать: кухонная стойка впивается ей в бедро, Гарри перед ней, так близко. Это длится лишь долю секунды, которая, должно быть, каким-то образом растянулась на несколько минут в сознании Элли. Гарри плавно отодвигается, возвращаясь к приготовлению своего кофе. — Спасибо, — говорит она, моргая и наконец поворачиваясь, чтобы взять свою чашку. Гарри просто мычит в ответ, двигаясь дальше, как будто ничего не случилось. Случилось ли это? Или её разум играет с ней, приписывая значение моменту, когда его нет? Должно быть, так и есть. Она слегка качает головой, идя ополоснуть чашку от пыли. Он просто вежлив, а она слишком много читает в этом. — Нам, наверное, стоит съездить сегодня позже и запомнить маршрут, — говорит Гарри, наливая свой кофе. Вся кухня пропахла им, и Элли пытается не думать о том, как это напоминает ей о маме, делающей кофе для семьи перед работой и школой, или о том, что Гарри использует одну из кружек её отца. — Да. Думаешь, ты знаешь, как управлять этой штукой? — Она указывает подбородком за дверь, на гигантский пикап на подъездной дорожке. — Думаю, разберусь. Тут Элли приходит в голову идея — может, это плохая идея, она не знает. Может, немного опасная, но эй, они всё равно собираются проводить часы, сидя рядом друг с другом в машине. Почему бы не сделать это немного захватывающим? К тому же она знает, что это, вероятно, значительно поднимет дух Гарри. — Вообще-то, нет причин, по которым мы не могли бы взять какую-нибудь старую машину сегодня вечером, чтобы просто запомнить маршрут, — говорит она. Над своим кофе Гарри замирает. — Что ты имеешь в виду? — медленно спрашивает он. — Мы пока не вывозим мусор, нам, по сути, просто нужно покататься по городу. Мы можем сделать это на любой машине. Например… на твоей? Гарри из-за своей кофейной кружки улыбается одной из своих редких, искренних улыбок. Гул его Maserati звучит точно так же, как прошлым летом. Гарри ещё пару раз нажимает на газ, наверное, просто потому что скучает по звуку, прежде чем позволяет ему успокоиться до ровного урчания под ними. — Прессман, ты, может, и правда гений, — говорит Гарри, положив запястье на верхнюю часть руля, выезжая с подъездной дорожки Бингемов. — Пожалуйста, — чопорно говорит Элли, хотя она тоже рада сидеть здесь. Когда они начинают медленную прогулку по пустым улицам, она опускает окно, несмотря на ледяную температуру снаружи. — Ты безумна, — смеётся Гарри, но не заставляет её закрывать окно. Зимняя ночь ясна и восхитительно холодна, небо чистое и звёздное, ветер дует в машину и щиплет кожу. Она уже чувствует, как нос слегка немеет; это бодрит. В последний раз, когда девушка была в этой машине, она высунула голову из окна, чтобы крикнуть, беззаботно и беспечно, в ночь, в то время как вокруг них сияли фары других машин и ревели двигатели. Гарри тогда посмотрел на неё через центральную консоль так, будто не мог поверить своим глазам, что она реальный человек. Воздух был тёплым, Элли была полна адреналина, и Гарри вёл машину, безрассудно быстро, пока она с готовностью выкрикивала ему с телефона места, где прятались беглецы. Теперь они неспешно круизят. В это время ночи улицы пусты, все укрылись в своих домах, спасаясь от холода, ничего, кроме уличных фонарей, не освещает их путь по пригородным дорогам. Вместо того чтобы кричать обновления о беглецах, Элли читает по бумажной карте, которую дал ей Гризз, говоря Гарри, когда нужно повернуть налево на Мейпл и ехать до самого тупика, объехать его, а затем повернуть направо, чтобы выехать на Сикамор. Он плавный водитель, легко проходит повороты и позволяет рулю скользить под ладонями, всё тихо, кроме гула машины, колёс, поворачивающих по асфальту, и периодических указаний Элли. Маршрут довольно прост, но занимает приличное количество времени, объезжая каждый жилой переулок в Нью-Хэме. Многие дома стоят тёмными и пустыми, лишёнными всех своих бывших жильцов, которые, возможно, никогда и не существовали в этом странном месте. Для двух людей, которые провели всю свою жизнь здесь, довольно легко запомнить: это улица, где Элли ободрала колено, гоняясь с Уиллом на велосипеде в средней школе. Здесь её мама сворачивала, когда нужно было забрать Кассандру из больницы. Здесь она была на своей первой домашней вечеринке в девятом классе. — Безумно думать о том, как я раньше мечтал уехать из города, — говорит Гарри; его мысли, должно быть, в том же русле, что и её сейчас. — Оставить всё дерьмо с семьёй позади, всех людей в школе, уехать в колледж и никогда не возвращаться. — Думаю, все об этом мечтают, — говорит Элли. — А потом им грустно, когда действительно приходится это делать. — Она помнит, как Кассандра плакала перед отъездом на свои выходные в Йель, хотя это была всего лишь двухдневная вылазка. — Да, ну, теперь мы уже никогда не узнаем, — бормочет Гарри. Они только что закончили маршрут, оказавшись на перекрёстке Дарем и Фэрмаунт, у дороги, ведущей к городскому водохранилищу, куда, по-видимому, они и будут вывозить мусор на поляну, где его можно будет сжечь. Это основная часть их работы, помимо сбора: сжигание, а затем хранение пепла и расплавленных остатков в ещё большем количестве мусорных мешков на старой свалке смотрителей парка и в административном здании. Это недалеко от дома Элли, всего одна прямая дорога по Саутбенд-авеню, а затем два поворота, чтобы добраться до её района. Она видит, как руки Гарри подёргиваются на рычаге переключения передач, пальцы барабанят по нему, когда он начинает плавный круиз. Вокруг них ночь тиха и темна, небо — бесконечный чёрный занавес из тысяч звёзд, планет и галактик. Где-то там, думает она, находится их настоящий город, мерцающий крошечный и далёкий. — Хочешь порулить? — ни с того ни с сего спрашивает Гарри. Он смотрит на неё с любопытством, пальцы без дела барабанят по рулю, и он слегка склоняет голову. — Но у меня нет прав, — глупо отвечает Элли, выпаливая первое, что приходит в голову. Они смотрят друг на друга долю секунды, прежде чем оба фыркают от смеха. Элли разражается приступом хихиканья, смеясь над абсурдностью всего этого. Она никогда раньше не водила машину, по-настоящему, даже несмотря на то, что у неё есть временные права. Кроме как во время экзамена, самое большее, что она делала, — это несколько тренировочных заездов с отцом по промышленным зонам за городом, и даже тогда она была комком нервов. Но сейчас ей как-то не страшно, когда она скользит на водительское сиденье. Кожаный руль слегка тёплый на ощупь от рук Гарри, несмотря на холод, который они впустили из открытого окна. — Что мне делать? — спрашивает она его, обеими руками вцепившись в руль в идеальном положении «без десяти два». — Что значит «что делать»? Ты ведёшь машину. Ладно. Хорошо. Она переводит рычаг в положение и нажимает на педаль газа, и — Элли не особо разбирается в машинах или механике, но она знает, что это чертовски дорогая, быстрая машина, и она поёт под её началом, когда приходит в движение. Она не может поверить, что он доверяет ей её, но Гарри выглядит расслабленным на пассажирском сиденье, одна рука свешивается из открытого окна. Маршрут лёгкий, просто прямая линия, и Элли обнаруживает, что нажимает на газ чуть сильнее, а потом ещё сильнее, пока двигатель не рычит, и они не летят по главной улице, определённо превышая установленный лимит в сорок. Ветер, врывающийся в машину с открытой пассажирской стороны, оглушителен; она опускает и своё окно, чтобы уравновесить давление, когда они ускоряются по дороге и слишком быстро проходят первый поворот, безрассудно, выезжая на встречную полосу. Но это не имеет значения; больше никого нет. С другой стороны центральной консоли Гарри смотрит на неё тем же взглядом — тем же, что и прошлым летом, будто не может поверить в то, что видит, слегка нахмурив брови и приподняв уголок рта. Элли обнаруживает, что смеётся безумно, отрезвляюще холодный ветер шумит в ушах, пока она ведёт машину. Гарри тоже смеётся; она не помнит, когда в последний раз слышала его смех. Она не помнит, когда сама в последний раз смеялась вот так, просто от чистой и несложной радости от чего-то подобного. Это приятное чувство, мёртвая хватка на руле, побелевшие костяшки от холода, машина, ловко рассекающая пустынную улицу, пока они дико хохочут. Когда они возвращаются к дому Прессманов, волосы Элли совершенно спутаны и растрёпаны от ветра. У Гарни они не намного лучше, торчат надо лбом в беспорядке. Они смотрят друг на друга, щёки розовые, губы онемели от холода, и снова разражаются смехом, подпитываемым остаточным адреналином. Элли не знает, что находит более забавным — как безумно выглядят их волосы, абсурдность всей их ситуации или простой факт, что легко улыбаться, когда Гарри уже улыбается ей. Может, уборка мусора не обязательно должна быть такой уж плохой. Той ночью, лёжа в своей постели, Элли снова видит во сне, что она в Maserati. Гарри за рулём, только теперь окна закрыты, и вокруг них быстро падает снег, зимний ветер превратился в резкие порывы, размывающие белизну полосами густого снега. Метель. Внутри машины тепло, однако, совершенно не похоже на мир снаружи, который быстро теряет свои очертания и превращается в мешанину чёрной ночи и размытого снега, отражающегося в свете фар. Из вентиляционных отверстий дует горячий воздух, и подогрев сиденья почти обжигает ей бёдра. — Хочешь порулить? — спрашивает её Гарри, останавливая машину посреди перекрёстка Дарем и Фэрмаунт. — Как? Я ничего не вижу, — говорит она, пытаясь вглядеться в темноту. А затем он перегибается через центральную консоль и целует её, и в машине тепло, так тепло, душно даже, пока она целует его в ответ, а затем позволяет вытащить себя с сиденья, к себе на колени, оседлав его в узком кожаном кресле, пока он проводит линию ртом вниз по её шее, его руки тяжело и уверенно лежат на её бёдрах, и она потеет, потому что внутри этой машины абсолютно душно, тысяча градусов, окна запотевают, когда она запускает руки в его дикие волосы и задерживает дыхание, когда он прикусывает её ключицу. — Элли, — шепчет он ей в кожу. Гарри не называл её Элли неделями, с тех пор как они решили начать всё сначала. Она перемещает руки к его затылку, а затем снова наклоняется, чтобы поцеловать его, не заботясь о том, что едва может дышать из-за невыносимой жары внутри машины, даже за пределами бушует метель. А затем Элли просыпается, вся в поту, все её одеяла сброшены. Какого хрена? — отчаянно думает она, потому что какого хрена? Остальная часть дома тиха, пока она пытается успокоить дыхание и осмыслить то, что только что произошло в её мозгу. Мысленно она отшатывается от мысли, что он всего лишь в конце коридора, всего в паре футов от неё, прямо сейчас мирно спит в гостевой спальне. Сухо сглотнув, Элли проверяет телефон — всё ещё глубокая ночь, но с мусорной повинностью ей нужно вставать всего через час, чтобы успеть на маршрут вовремя. Им — ей и Гарри. С которым у неё только что был секс во сне и теперь придётся провести часы в замкнутом пространстве на трёх часах сна. Бля.