Une histoire sur le passé: Monsieur Chef

      Девушка, кутаясь одной рукой в единственную оставшуюся у неё тёплую куртку, быстро шла по улицам города. Скоро закончится комендантский час, она должна успеть вернуться домой до того, как её заметит полиция, иначе быть беде. Желудок протяжно заурчал, но она ничего не могла с этим поделать — карточки, по котором выдавали продукты, были безнадёжно утеряны, их украл какой-то парень, когда она стояла в очереди за хлебом. Теперь неделю ей придётся голодать, а может, и больше, если она не сумеет найти себе новую карточку. К счастью, она сохранила у себя в квартире под половицами немного рисовой крупы и макарон, так что можно будет пожевать их, если больше ничего не найдётся.              Снова подул промозглый холодный ветер, который чуть не сбил Элоди с ног. Девушка покачала головой, чтобы с глаз исчезли пряди чёрных волос, за которыми она уже не могла ухаживать. Элоди подняла глаза на тёмное небо, затянутое тучами — словно сама природа чувствовала то же самое, что и её родная Франция. Уже полгода территория всей страны была оккупирована нацистами, которые находили любой повод, чтобы сделать населению захваченной страны ещё хуже. Элоди слышала, что в Виши Франции дела обстоят даже хуже, чем в северной части, потому что там людям приходится подчиняться сразу обоим режимам, а соответственно, на них сваливается ещё большее давление. Юная Шарбонно прикрыла глаза, ещё ускоряя шаг, хотя у неё от голода уже начинала кружиться голова. Но она к этому уже привыкла — такое состояние ей приходилось переживать каждый день.              Девушка вскоре приблизилась к дому, где она жила. До бомбёжек и обстрелов это было чудесное, красивое место, но теперь фасад почернел от сажи, часть дома обвалилась, оголяя пустующие квартиры, а стёкла были занавешены и заколочены — жители, как и сама Элоди, как могли, спасались от февральской промозглой погоды, когда уже не существовало тёплой воды и отопления. Шарбонно, пройдя под обваливающимся входом в дом, что напоминал каменную арку с блестевшими внутри неё железными осколками гранаты, по лестнице взобралась на свой этаж, на второй, после чего закрылась в своей маленькой квартире, сразу же бросаясь к крохотной печке в углу стены. Только этот маленький источник тепла мог согреть её, и Элоди не раз мысленно поблагодарила своего соседа, который и сделал многим жильцам этого дома печки в квартирах тогда, когда стало ясно, что Франции не спастись от захвата. Этот сосед был расстрелян немецким солдатами за нарушение комендантского часа около трёх месяцев назад.              Дрова девушке добыть не удалось, — они сейчас ценились не хуже золота — поэтому, не имея других вариантов, она сжигала свою мебель и книги. Большая часть мебели — тумбочки, стол, стулья, шкаф — были бесполезны как предметы интерьера, и поэтому Элоди, найдя в себе силы, разобрала их на доски, после чего стала разжигать этим печку, чередуя дерево с книгами. Читать их было невозможно, — света в доме больше не было — да и бессмысленно. Чем французские прозаики и поэты могли помочь ей в такой ситуации, когда нужно было спасти свою жизнь? Поэтому и книги были пущены на растопку.              Когда ей удалось немного согреться, параллельно кашляя от дыма, который выделяла печь прямо в дом, Шарбонно решила взять совсем немного риса из своих запасов. В случае с водой ей повезло чуть больше — феврали во Франции были дождливые, поэтому многие ставили вёдра и кастрюли на улицы, тщательно следя, чтобы те наполнились водой и чтобы никто их не украл, заодно готовясь сорваться с места в любой момент, когда вдалеке появятся солдаты Третьего Рейха, которые жестоко карали за попытки набрать воды там, где запрещено. Элоди набрала дождевой воды в небольшой чайничек, который прятала под своей одеждой, неся его домой, и теперь этот чайник стоял рядом с плитой, со временем закипая. Девушка выдохнула, слабо улыбаясь — по крайней мере она не останется без тёплой воды сегодня вечером.              У неё осталось мало посуды, она оставила только самую нужную, надёжно спрятав её, чтобы соседи не украли ничего, пока она стоит в очередях за продуктами вне дома. Чайные сервизы, большие кастрюли, красивые фужеры и им подобное Шарбонно давно обменяла на еду. То же самое она сделала со всеми своими украшениями. За свои золотые с жемчугом серёжки, которыми она не так давно везде красовалась, ей удалось получить две буханки хлеба. Она считала, что это был лучший обмен в её жизни — после этого она спокойно месяц питалась сухарями.              Когда вода в чайничке закипела, Элоди вытащила из-под полы крохотную кастрюльку, в которую бросила одну ложку рисовой крупы и три толстых макаронины, залив их кипятком и прижав к себе, согреваясь и вдыхая запах еды. Риса у неё оставалось больше, чем макарон — пакет на полторы литра был полон наполовину, а вот в коробке мучных спиралек уже было видно картонное дно. Шарбонно даже думать не хотела, что ей придётся делать, когда её запасы еды кончатся или их украдут. Она верила, что ей удастся протянуть на них до конца марта минимум, а потом в апреле можно будет попытаться найти еду, когда станет не так холодно и начнёт расти трава. Говорят, свежая зелень очень вкусная, если правильно её измельчить…              И тут снизу, с первого этажа, послышались громкая германская речь. Волосы Элоди встали дыбом, она, не раздумывая, водой затушила печку и спрятала кастрюльку с рисом и макаронинами. После этого девушка кинулась в свою спальню, прячась под одеялом, которое лежало на голом матрасе на единственной оставшейся мебели — железной кровати, прикрученной к полу. Она прижала руки ко рту и стала молиться, чтобы бойцы Третьего Рейха прошли мимо, просто осмотрели коридоры и ушли прочь… Но молитва не сработала.              Дверь в квартиру Шарбонно распахнулась, ломая хлипкий замок, который там был. Внутрь завалилась целая компания из шести парней, и, судя по их лицам, им всем было не более двадцати пяти. Элоди, незаметно наблюдая за ними через небольшую дырочку в одеяле, смотрела, как они схватили её чайничек, начиная пить прямо оттуда, садясь на пол её квартиры и раскладывая там свежую колбасу, ветчину и большие куски свежего хлеба из цельной муки, а не из жмыха, какой давали по карточкам. Рот девушки невольно наполнился слюной, она тихо сглотнула, стараясь не дать своему голоду лишить её разума, когда желанная еда была так близко. Один из германцев закурил сигару и вышел на лестничную площадку — Шарбонно не почти не знала немецкую речь, поэтому лишь предположила, что он решил обойти весь дом и узнать, как соблюдают комендантский час другие жильцы. Ещё четверо парней принялись за еду, снова разжигая печку Элоди её же дровами, которые она так старалась экономить. Последний же парень начал осматривать квартиру, заглядывая в уже давно неиспользуемую ванну и внутрь комнаты, где под одеялом пряталась Шарбонно. Солдат Рейха сразу же заметил её, резко приближаясь и сдирая с неё одеяло.              Девушка вскрикнула, отползая в угол кровати к стене и с ужасом смотря на германца. Тот осмотрел её, после чего внезапно протянул ей большой кусок от сервелата, слегка приподнимая брови, будто спрашивая, хочет ли она есть. На секунду Элоди, не удержавшись, потянула руку к еде, но, ещё раз посмотрев в узкие чёрные глаза мужчины, — вблизи она поняла, что он старше её минимум на пять лет — отшатнулась, не решаясь отрицательно качать головой, дабы не разозлить его. Солдат Рейха усмехнулся, показывая свои белые зубы.              — Хочешь поиграть в недотрогу? — спросил он, подходя к ней ещё ближе и снова помахивая перед её лицом колбасой. Он не стал переходить с немецкого на французский, поэтому только на подсознательном уровне Шарбонно поняла смысл его фразы, стараясь отползти от него ещё дальше. Мужчина снова усмехнулся, снимая свободной рукой с головы фуражку с орлом и свастикой, ладонью приглаживая свои короткие чёрные волосы — почти такие же, как у самой Элоди. — Ну же, не притворяйся, крошка. Ты ведь хочешь есть, не так ли?              Хоть девушка и не понимала германский, она вздрогнула, когда солдат назвал её «крошкой». Сердце забилось в горле, а желудок от страха сжался в трубочку. Она нерешительно замотала головой, не собираясь принимать колбасу от нациста. Мужчина рассмеялся, после чего резко приблизился к девушке, хватая её за воротник.              Шарбонно закричала, стараясь отбиваться, но она — слабая и голодная — ничего не могла сделать против солдата, который легко сжал ей кисти рук одной рукой, другой сдирая с неё юбку и несколько пар колготок под ней. Поняв, что он собирается сделать, Элоди зарыдала, пытаясь сжать ноги, отвернуться, звала на помощь. Но её соседи ничего не могли сделать, а друзья мужчины с кухни только начали подбадривать его, улюлюкая. Солдат расстегнул ремень на брюках и приспустил штаны, одной ногой раздвигая тонкие ноги девушки, после чего грубо входя в неё.              Громкий вопль вырвался изо рта Шарбонно. Сильнейшая боль пронзила низ её живота, по бёдрам потекла кровь, а нацист продолжал насиловать её, никак не заботясь о её комфорте, используя кровь в качестве смазки для себя самого. Он навалился на девушку, всё ещё держа одной рукой до синяков её запястья, а другой — одно из её бёдер, дабы она не смогла отстраниться. Элоди кричала и рыдала, стараясь не смотреть, но боль продолжала разрывать её изнутри. Сильнее физической боли была боль моральная, и каждый новый толчок со стороны солдата только усугублял ситуацию. Его друзья из кухни продолжали кричать ему похвалу, хохоча.              Мужчина вскоре сделал последний толчок и с довольным стоном излился прямо внутрь девушки, отстраняясь. Шарбонно, с разорванной одеждой, синяками на бёдрах и запястьях, с кровью и спермой, которые вытекали из её недавно девственного влагалища, осталась лежать на матрасе, смотря в одну точку и молча плача, иногда вздрагивая. Нацист, застегнув штаны, откусил сам от куска сервелата, тихо сказав:              — И всё ещё ничего не чувствую. — после чего, кинув ей остатки, вышел к своим друзьям, захлопывая дверь, оставляя Элоди одну в полной темноте.              Они ушли через десять минут, и квартира девушки наконец-то опустела, но Шарбонно никуда не двигалась. Она не могла двигаться. Низ живота по-прежнему болел, а ноги и матрас безнадёжно испачкались. Элоди, закрыв лицо руками, тихо рыдала, сжавшись в клубок.              Она смогла найти в себе силы встать много позже, когда холод стал одолевать её. Прикрываясь остатками юбки, девушка вышла на кухню, находя чайничек с остатками воды. Этой водой она и подмылась, настолько, насколько могла, в ванной, после чего, машинально заменив одежду на то, что у неё осталось, села перед тлеющей печкой, покачиваясь и руками вынимая из кастрюльки переварившиеся рис и макаронины. Колбаса, которой «за сеанс» ей заплатил нацист, осталась лежать на кровати.              Это было очень больно. Так больно, что Шарбонно думала, что убьёт себя, дабы избежать позора. Но голод и желание выжить были сильнее, они гнали её дальше, и Элоди продолжала бороться за жизнь, как сотни тысяч из её народа боролись и на фронте, и в тылу. Она больше не могла спать в своей спальне, поэтому спала на одеяле на полу возле печки. Ближе к весне её положение стало чуть проще — начали появляться первые ростки травы и цветов, которые она срывала и готовила, съедая. В начале от таких «блюд» её тошнило, но она списала это на то, что её желудку всё ещё непривычно привыкать к новой еде, которая была совершенно не такой, как три-четыре года назад, пока Нацистская Германия не объявила войну и не захватила Францию и вместе с ней пол-Европы.              Остаток февраля и март прошли для Элоди неплохо, но в апреле она стала замечать кое-что, что её напрягло: было ощущение, будто её живот стал чуть больше. Шарбонно, не желая даже думать о других возможных версиях, решила, что она слегка пополнела и что это именно её одежда её немного толстит. Что же касалось месячных… они и так приходили к ней с большими сбоями после того, как она стала нерегулярно питаться, голодать и прочее, поэтому казалось, что это очередная задержка, как и всегда. Но в мае стало ясно, что дело далеко не в одежде и неправильном питании.              У одной из соседок сверху из дома девушки появился небольшой урожай капусты, который женщина выращивала с зимы, холя и лелея его больше, чем саму себя. Элоди иногда помогала ей с этим, и поэтому была очень рада, что соседка решила поблагодарить её, принеся ей небольшой кочан на еду.              — Ох, спасибо вам больше, мадам Делорм, это для меня действительно много значит. — с улыбкой приняла капусту Шарбонно. Женщина отмахнулась, после чего указала на немного выпирающий животик девушки.              — Милая, я так смотрю, ты находишь еду не только у меня, так? — Элоди вздрогнула после этого вопроса, после чего её язык ответил быстрее, чем другой ответ сформировался у неё в голове.              — Нет, я питаюсь как обычно, только травой и цветами… — глаза мадам Делорм сузились пока она обдумывала слова девушки. Потом они резко распахнулись, а женщина, чьё лицо вмиг стало красным от злости, ткнула в Шарбонно пальцем.              — Ты беременна?! — озвучила она самые худшие опасения девушки. Элоди отчаянно замотала головой, но не смогла ответить ни слова, потому что и сама начала осознавать, что это правда. — И от кого ты понесла? — задала риторический вопрос женщина. Все французские мужчины и юноши, которые могли бы подарить ребёнка Шарбонно, были на фронте. — Ты понесла от нациста, ты, продажная шлюха. — девушка пораженно уставилась на мадам Делорм, которая вдруг выхватила кочан у неё из рук. — И за что ты ему отдалась? За корку хлеба или за пакет с табаком?              — Н-нет, я.! — попыталась возразить Элоди, но женщина уже покинула её квартиру. Шарбонно села на пол, одной рукой обняв живот, и ей показалось, будто там, внутри, действительно что-то шевельнулось. Не выдержав, девушка разрыдалась. Как будто её жизнь не могла стать ещё хуже…              Оказалось, что могла. Мадам Делорм очень быстро разнесла по всем соседям новость о том, что Элоди забеременела от кого-то из нацистов, и не прошло и двух дней, как девушку выставили из дома на улицу, отказываясь иметь дело с той, кто «лег под захватчика». Помимо этого, некоторые соседи порицали её за то, что она не избавилась от ребёнка, не слушая доводы Шарбонно о том, что она и не знала, что в положении.        «Грязная девка, всегда знал, что в тебе не было ни совести, ни чести.»       

«Почему ты недостаточно отбивалась?»

      

«Скажи, а с германцем трахаться — по ощущениям было так же, как и с французом?»

«Ты до сих пор не избавилась от этого фашистского отродья?!»       

«Ты сама спровоцировала его, не так ли? Я сомневаюсь, что иначе бы он разрешил тебе раздвинуть перед ним ноги.»

«Тебе стоило убить себя в тот самый день, как это произошло.»

             Девушка не выдерживала всего этого, и она ушла бы сама даже если бы её не выставили из дома. Практически все соседи, даже те, с кем она до этого была в хороших отношениях, ополчились против неё, обвиняя, поливая грязью её и ещё не родившегося ребёнка. Лишь единицы сочувствовали ей, понимая, что она не виновата и что она ничего не могла сделать. Но злые и опечаленные люди, которые ненавидели Третий Рейх и его армию, искали любого козла отпущения, дабы вместить на нём свои страх, обиду, злость и горе.              Элоди стала скитаться по улицам, ночуя в подвалах и подворотнях. Она мёрзла, голодала, но нигде не могла надолго остаться: стоило людям понять, что она беременна, как они выгоняли её прочь, сразу же понимая, что Шарбонно оплодотворил германец.              Не сказать, что девушка не пыталась избавиться от своего первого и нежелательного ребёнка. Она часто била себя в живот, мало ела, тем самым не давая плоду нужных питательных веществ, коченела на холодном полу и многое другое. Но малыш, как и она сама, цеплялся за жизнь изо всех сил, и несмотря на все попытки Элоди, выкидыша не произошло. Тогда, когда, по подсчётам Шарбонно, пошёл шестой месяц, она начала с возрастающим страхом понимать, что приближаются роды, к которым она совершенно не готова.              Шёл август. Тепло постепенно сходило на нет, в отличие от германской оккупации. Шарбонно продолжала выживать, скитаясь по подворотням, почти всё время держа руки на животе — он стал достаточно большим, и иногда ребёнок даже пинался, показывая, что он, по крайней мере, жив. Спина у Элоди почти всё время болела, а толстый живот резко контрастировал с её тонкими руками и ногами, где были видны суставные кости. Ноги очень часто подводили её, она не могла двигаться так же быстро и проворно, как раньше, дабы спасаться от обстрелов и бомбёжек. Но, несмотря на все тяготы и трудности, просыпаясь, — или вообще не спя, тут как получалось — Шарбонно с лёгким удивлением осознавала, что она по-прежнему жива, как и малыш. Она была без понятия, мальчик это или девочка. Не видела смысла привязываться, особенно если в результате родов ребёнок умрёт, что и произойдёт, скорее всего. Оперевшись спиной на каменную стену с дырками от пуль, Элоди вдохнула, слегка сдувая с лица свои грязные и спутанные чёрные волосы — раньше они были короткими, красивыми и шелковистыми, но сейчас превратились в настоящий клок, которому уже никак было не помочь. Также у девушки в последние пару месяцев стало колоть в груди, которая также слегка прибавила в весе — там собиралось молоко для будущего кормления, хотя всё ещё было непонятно, как её организм продолжал умудрялся не только ей давать выжить, но ещё и подстраиваться под её будущую роль… родительницы.              В подворотню заглянула женщина, скрывающая поседевшие коричневые волосы под длинным грязным платком. Она присела в тени, начиная копаться в складках своей одежды, и Шарбонно уловила лёгкий запах гречневой крупы. Элоди слегка приподнялась, её живот заурчал, и этого звука было достаточно, чтобы женщина дёрнулась и обернулась, уставившись на неё.              — Ты напугала меня, дорогая. — женщина улыбнулась, и в сердце девушки что-то болезненно сжалось. Она так давно не слышала, чтобы к ней обращались с теплом, даже если оно было такое лёгкое.              — Простите… — тихим голосом извинилась Шарбонно, на что женщина покачала головой, приближаясь к ней и садясь рядом с ней на корточки. Она сразу же заметила беременность Элоди, но вместо ожидаемых злобы и агрессии незнакомка положила сухую, шершавую руку с грязными короткими ногтями на живот девушки, слегка поглаживая.              — Какой у тебя срок? — поинтересовалась женщина, на что Элоди передёрнула плечами — каждый раз эти слова напоминали ей о будущих родах, и чем этот день был ближе, тем тревожнее становилось на душе.              — Седьмой месяц идёт. — честно ответила Шарбонно, и ребёнок, будто подтверждая её слова, слегка шевельнулся.              — Ох, бедняжка ты моя. — покачала женщина головой, после чего вдруг подхватила девушку под подмышки, приподнимая и придерживая, чтобы из-за дрожащих от голода ног Элоди снова не упала на землю. — Пойдём, я отведу тебя в более безопасное место, а там уж с девочками решим, что с тобой делать. — Шарбонно почувствовала, как впервые за много месяцев в её душе поднимается волна надежды. Она чуть ближе прижалась к женщине, надеясь, что это не мираж и ей действительно помогут, а не отправят в концлагерь или на расстрел. Незнакомка, в ответ приобняв её, сказала. — Можешь звать меня Ирис. Как зовут тебя, дорогая?              — Элоди.              — Очень красивое имя. — улыбнулась Ирис, продолжая идти, одной рукой поддерживая спрятанную в одежде еду, а другой помогая идти вперёд Шарбонно.              Они вдвоём пришли к разрушенному бомбой почти до основания дому, от фасада которого остались лишь груды кирпичей и обугленные опорные столбы. Сначала девушке показалось, что женщина ведёт её куда-то не туда, но Ирис вдруг возле определённой груды камней нырнула в пол — там оказался железный люк, скрывающий большой подвал, который был почти цел после прямого попадания снаряда. Лишь одна часть потолка проседала в том месте, где наверху была самая большая груда кирпичей. Ирис, снимая платок с головы, прошла вглубь помещения, которое было неплохо освещено керосиновыми лампами и печкой в центре, дым из которой исчезал где-то снаружи.              — Дорогие мои! — слегка повысила голос женщина, и к ней тотчас приблизилось четверо девушек. Они были похожи друг на друга, но не в том смысле, что являлись родственницами или вроде того, нет. На лице каждой из них отпечаталось горе и боль войны, и Элоди чувствовала свою связь с ними, как и они с ней, так как, увидев её, они сразу всё поняли, одна из девушек сразу же подошла к ней, обнимая. Ирис представила Шарбонно. — Это Элоди, мои дорогие. Лилиан, Дельфин, Бланш, Ализе — будьте знакомы.              — Здравствуй, подруга по несчастью. — обняла девушку Лилиан, позже отстраняясь и, сжав напоследок её за плечи, дала другим трём жительницам этого подвала выразить свою радость при встрече с Элоди. Шарбонно почувствовала, как в краях её зелёных глаз появляются слёзы. Она не знала этих женщин, но была так рада им всем. Наконец-то и её чёрная полоса в жизни стала светлее.              С того момента, как Ирис отвела девушку в тайное убежище, прошло около месяца, и за это время Элоди достаточно много узнала о своих знакомых. Ирис, по фамилии Мартен, была тут самой старшей, ей было уже за пятьдесят, и на ней лежала обязанность добывать провиант для своих девочек, о которых она заботилась как о собственных детях. Как стало Шарбонно известно чуть позже, Ирис потеряла своих обоих сыновей на фронте во время операции «Блицкриг», совершённой армией Третьего Рейха, и поэтому, дабы память о её детях не была напрасной, женщина стала помогать другим девушкам и женщинам, которые также кого-то или что-то потеряли в этой жестокой войне.              Лилиан и Дельфин Легран были родными сёстрами, тридцать и двадцать девять лет соответственно. Они с самого начала войны состояли во Французском Сопротивлении, всячески мешая немцам спокойно существовать на оккупированной территории. Лилиан устраивала подрывные операции и крала медикаменты с предметами первой необходимости, в то время как Дельфин была агитатором против фашистского режима, печатая и расклеивая лозунги, вдохновляющие французских людей бороться за их свободу и независимость. Тем не менее, куда более важной целью для младшей Легран был радиоприёмник, с помощью которого можно будет получать новости с фронта, но пока ни Лилиан, ни Дельфин не удалось его раздобыть.              Ализе в свои двадцать шесть исполняла ещё более опасную работу, чем сёстры Легран. Она спасала от фашистов евреев, которых во Франции были сотни, и своей, пусть и не большой, но помощью, она также боролась против нацистского режима. Ализе не распространялась о том, чем ещё она занимается в Сопротивлении, и Ирис иногда высказывала опасения, что юная девушка рано или поздно погибнет за то, что спасает тех, кого режим Третьего Рейха ненавидит больше всего, но молодая воительница лишь качала головой, уверяя, что, даже если она и умрёт, она заберёт с собой несколько нацистских жизней.              Бланш разительно отличалась от остальных, причём не только цветом кожи, — она была темнокожей, чьих предков перегнали с Юга Африки во Францию ещё во времена империи Наполеона — но и своей ролью в этой небольшой чисто женской семье. Она никогда не покидала убежище, была той, кто его обставлял и обустраивал, а теперь, с появлением Элоди, начала ухаживать за ней и её ребёнком, давая девушке спокойно поесть, поспать и просто отдохнуть, пока она за ней присматривает. Именно Бланш принадлежала идея сделать печку, которая уходила трубой вглубь земли и выходила наружу через несколько километров — это чудо сотворили крепкие руки Ирис и Бланш, пока другие трое девушек прикрывали их деятельность сверху.              Шарбонно наконец-то ощутила себя как дома, и ей впервые за долгое время стало проще верить в светлое будущее. Девушки понимали её и не осуждали за то, что вскоре она родит ребёнка от фашиста, напротив — они понимали, что Элоди ничего не может с этим поделать, и она не виновата, а виноват только насильник с промытыми идеологией мозгами, который считает, что все женщины мира — кроме арийских, разумеется — обязаны преклоняться ему. Лилиан даже когда-то призналась Шарбонно, что она тоже пережила изнасилование, но ей удалось избавиться от ребёнка и заодно убить того, кто сделал это с ней. Девушка, говоря об этом, впервые выглядела мрачно и потерянно, но Элоди тоже не винила её — возможно, если бы у неё было больше силы духа, она бы сделала точно так же.              В начале сентября — это был тот самый девятый месяц беременности, и Шарбонно чувствовала себя всё хуже и хуже из-за этого, и не только физически — Дельфин вернулась в убежище сразу с двумя хорошими новостями: во-первых, она наконец-то смогла украсть приёмник, — поломанный, дешёвый, но всё же приёмник — а во-вторых, она привела в убежище ещё одну девушку — Сесиль, у которой тоже был совсем немного заметен животик, свидетельствующий о раннем сроке.              — Девочки, у нас пополнение! — настолько громко, насколько можно было — даже несмотря на то, что они жили в подвале под завалами, внутри большой железно-каменной коробки, приходилось понижать высоту голоса, дабы сверху до нежелательных лиц не долетело эхо — объявила младшая Легран, выводя светловолосую бледную Сесиль перед собой. Ирис подошла к своей новой дочери первой, обнимая её — она всегда так приветствовала каждую, кто уходил из убежища и возвращался в него, потому что если девушка возвращалась — значит, она выжила, смерть обошла её стороной.              — На каком ты месяце, дорогая? — ласково спросила Мартен, после чего Сесиль поджала губы и разрыдалась.              — На четвёртом… От… От… от германца! — Ирис снова обняла ревущую девушку, и Элоди, которая подошла ближе, слегка сжала руки на своём животе. В Сесиль, которой явно было не больше двадцати дух лет, она увидела саму себя несколько месяцев назад — такая же потерянная, разбитая и всеми отвергнутая за то, что якобы сама спровоцировала солдата Третьего Рейха.              — Ох, бедное дитя моё… — приговаривала Ирис, гладя по волосам новоприбывшую. — Теперь ты не одна. Мы позаботимся о тебе. Вот, познакомься, это твоя подруга по несчастью, Элоди. — Мартен указала на Шарбонно, что стояла позади неё. Сесиль, подняв голубые глаза на девушку и слегка расширив глаза при виде внушительных размеров живота, подошла к Элоди, складывая руки на груди.              — Тебя тоже…?              — Да, ненавидели. — кивнула Шарбонно, ненадолго опуская глаза. Сесиль снова поджала губы и крепко обняла девушку, на что Элоди ответила ей тем же, позволяя паре слезинок скатиться по её щекам. Потом с новоприбывшей познакомились Бланш и Ализе, только Лилиан не было на месте из-за её миссий в Сопротивлении — она что-то упоминала вскользь о том, что собирается подорвать несколько железнодорожных путей, дабы поезда с грузом для нацистов замедлили свой ход. Без своей старшей сестры Дельфин отказывалась испытывать радиоприёмник, так что основную часть своей работы все сосредоточили на том, чтобы обустроить место Сесиль. Ей положили на пол несколько одеял, маленькую подушку и ещё одно одеяло, которым надо будет накрываться сверху — практически все девушки спали в таких условиях, ибо такие вещи, как матрас и большие пуховые подушки было невозможно незаметно достать.              Лилиан вернулась в убежище поздним вечером. Она не выглядела довольной, объясняя, что планы её группы с заминированием путей провалились — кто-то донёс на них, но большей части участников удалось сбежать и скрыться, однако меньшую часть поймали и расстреляли после продолжительного допроса. Посвятив погибшим минуту молчания, Дельфин привлекла свою сестру к тестированию радио, на что старшая Легран отреагировала очень хорошо.              Пока большая часть девушек толпилась возле маленького кофейного столика, который когда-то притащила сюда ещё Ирис, Сесиль подсела к Элоди — Шарбонно уже почти не двигалась из-за того, что живот перевешивал её худое тело, да и Бланш советовала будущей роженице меньше шевелиться, дабы не напрягать ноги и спину.              — Когда… когда он у тебя родится? — робко спросила новоприбывшая, показывая тонким пальчиком на живот девушки. Элоди пожала плечами.              — Должен — или должна — в этом месяце. Он стал чаще пинаться и шевелится, так что, думаю, ребёнок близок к тому, чтобы родиться. — Шарбонно до сих пор не могла заставить себя сказать «мой ребёнок» или «мой малыш», потому что всё ещё не считала его — или её — полностью своим. Она никогда не хотела ребёнка от фашиста, который изнасиловал её, она хотела другого — завести семью с любящим её человеком, милым, с тёплыми глазами, светлыми волосами и загорелой кожей. Но реалии войны никогда не спрашивали людей о том, чем они хотят.              Среди девушек как-то поднимался вопрос о том, что после того, как ребёнок Элоди родится, его стоит сдать кому-нибудь, и если большая часть, то есть все участницы Сопротивления, проголосовала за, а Бланш предпочла промолчать, то Ирис и — на удивление — сама Шарбонно отказались от этой идеи. Мартен считала, что это просто дикость — отдавать ребёнка другим людям, которые могут не просто не позаботиться о нём, а съесть, ибо пропитания становилось всё меньше и меньше, даже по карточкам. Элоди же считала, что её ребёнок будет с ней, потому что она обязана позаботиться о нём и воспитать его. Её ответственность… да, она могла сказать именно так. Вот кем для неё был её будущий сын — или дочь.              — А тебе… тебе страшно? — задала новый вопрос шёпотом Сесиль. Шарбонно вздохнула и кивнула головой, из-за чего несколько прядей отросших чёрных волос упали ей на лицо.              — Да. — честно призналась она самой себе. — Мне страшно. Я никогда не рожала раньше, и я боюсь, что будет больно. Я боюсь, что не выживу. Что ребёнок не выживет. Но, если всё пройдёт удачно, я… Я сделаю всё, чтобы сохранить ему жизнь и воспитать так, чтобы он никогда не стал таким, как его якобы папаша.              — Это очень… отважно с твоей стороны. — постаралась улыбнуться Сесиль, на что Элоди кивнула.              — Спасибо. — потом она с усмешкой добавила. — Полагаю, мы обе — неудачницы, которым однажды в жизни крупно не повезло, верно? — обе девушки тихо рассмеялись, после чего Сесиль снова зарыдала, уткнувшись в плечо Шарбонно. Та приобняла её за тоненькие плечи, тихо напевая колыбельную, которую им всем постоянно исполняла Ирис.              Прошёл сентябрь. Ализе привела в убежище ещё одну девушку — наполовину еврейку, наполовину француженку Женевьеву, которая до этого жила во Франции режима Виши. У неё случилась насильственная сексуальная связь с одним из французских комендантов, который угрожал в ином случае выдать её нацистам, и поэтому девушке пришлось бежать. Лишь недавно до неё, как и до Сесиль с Элоди в своё время, дошло, что она забеременела — третий месяц, судя по словам Ирис.              Что беспокоило группу девушек не меньше наличия нового человека, сбора пропитания и всего остального, так это роды Шарбонно. В сентябре их не произошло, и прошли все сроки, из-за чего Мартен сделала вывод, что роды задерживаются, что было не очень хорошо. Но это было, отчасти, чуть лучше, чем роды раньше срока, которых так боялась Сесиль. Живот давил всё сильнее, и Элоди уже не могла ходить в туалет и по убежищу без чужой помощи, и обычно её оказывала именно Бланш, которая неофициально стала полноценной няней для Шарбонно, в то время как Женевьева нашла подругу в лице Сесиль, которая крепко сдружилась и с Элоди, и с беженкой из режима Виши.              Сентябрь в итоге закончился, начался прохладный и дождливый октябрь. Режим фашизма на территории Франции никуда не делся, однако, благодаря радио, девушкам удалось выяснить, что Третий Рейх провалил свою наступательную операцию на Советский Союз. Пока было рано говорить, кто из стран выйдет победителем, ибо ни Англия, ни Америка пока не могли чётко сказать, каким может оказаться результат — сейчас был лишь 1941 год — противостояния двух стран, но было ясно, что Германия застряла на обширных территориях СССР, а красная армия пусть пока и отступает, но со временем, скорее всего, ей улыбнётся удача и она начнёт теснить врага со своих земель.              Была промозглая дождливая ночь с 15 на 16 октября. Сестры Легран и Ализе спали, утомлённые долгой работой в Сопротивлении, Ирис сидела рядом с Сесиль и рассказывала ей о своих сыновьях, Бланш разбирала продукты, которые принесли Мартен, Лилиан и Дельфин, Женевьева вышивала — в этом плане она оказалась незаменимой рукодельницей, создавая из многочисленных клубков, которые удалось сохранить Ирис, тёплую одежду на грядущую зиму. Элоди тоже чутко спала на боку, придерживая живот рукой — в последнюю неделю ребёнок затих, и у неё возникали определённые опасения, особенно учитывая, что беременность затягивалась, но она надеялась на Мартен и её слова о том, что всё будет хорошо.              Тут них живота пронзила резкая боль. Шарбонно распахнула глаза, смотря между ног, с нарастающим ужасом поняв, что у неё отходят воды. Боль снова белой вспышкой взорвалась в её разуме — Элоди закричала.              Весь бункер сразу же ожил — спящие сорвались со своих мест, а занятые отвлеклись от своих дел, бросаясь к рожающей. Ирис первой поняла, что происходит, и она мгновенно изменилась в лице, голосом, не терпящим возражений, начиная отдавать приказания.              — Лилиан, Дельфин — чистые полотенца и тряпки, в угол. Ализе — тёплую воду и ножницы. Женевьева — таблетки. Бланш — со мной. — Мартен схватила тяжело дышащую и иногда вскрикивающую от боли Шарбонно за одно плечо, а Бланш — за другое. Сёстры Легран, выдернув из нескольких кроватей одни из нижних одеял, моментально сложили их в углу, куда женщины уложили Элоди — кровь начала обильно струиться по её бедрам. Девушка побледнела, её лоб покрылся испариной, она дышала резко и испуганно, цепляясь за находящуюся рядом Бланш.              Все женщины сгрудились вокруг Шарбонно, и только Сесиль с ужасом отползла прочь, стараясь не смотреть на то, как с Элоди снимают штаны и на вид крови, которая мгновенно запачкала одеяла. Ирис, слегка надавливая в некоторых местах на живот Шарбонно, приговаривала.              — Тужься, тужься, дорогая, он не идёт. — Бланш гладила хныкающую от боли девушку по волосам и лицу, давая той до посинения сжимать свою руку, Женевьева сидела рядом наготове с добытыми ценою жизни медикаментами. Лилиан, заметив, как Сесиль отползает в противоположный угол, подбежала к той и резко подняла на ноги, силой заставляя подойти и повернуть в нужном направлении лицо.              — Не надо! Я не хочу! — зарыдала Сесиль, на что старшая Легран потрясла её за плечи, говоря на повышенных тонах.              — Смотри! Тебе тоже придётся через это пройти, ты должна знать, что делать! — тут Элоди закричала, запрокидывая голову. Начались первые схватки. Было ощущение, будто между ног её разрывают на части. Не осталось ничего в голове кроме белой боли и мыслей о ребёнке, он ведь выживет, её мальчик, он должен выжить…              Схватки продолжались несколько часов. Шарбонно сорвала голос, и под конец могла только мычать и стонать, продолжая прижиматься к Бланш и Женевьеве. Ирис, что руководила всем процессом родов, без продыху сидела между разведённых ног девушки, с помощью Ализе заранее помыв руки, сначала помогая плоду выбираться на свет. Потом, когда появились голова и туловище ребёнка, Мартен приказала Сесиль, стоявшей в стороне, принести ещё полотенца, как влажные, так и сухие. Та, слегка вздрагивая от пережитого ужаса, на который ей пришлось смотреть, сделала то, что было велено.              Когда младенец полностью покинул утробу своей матери, его сразу же подхватила Лилиан в тряпки, а Ирис перерезала пуповину, смазывая это место зелёнкой из рук Женевьевы. После сухих полотенец, вытирая кровь с ребёнка, его протёрли влажными тряпками, оставляя его чистым. Мартен, велев Дельфин и Ализе позаботиться об Элоди, дабы ей в кровь не попала инфекция, взяла младенца и перевернула его с ног на голову, сильно шлёпая того по спине. Мальчик — это всё же был мальчик — громко кашлянул и тихо заплакал, открывая и закрывая беззубый рот.              — Слава Богу. Он выжил. — с радостной улыбкой выдохнула Ирис, заворачивая хныкающего малыша в большую простыню. Другие девушки тоже выдохнули с облегчением, сёстры Легран даже поаплодировали, поздравляя Шарбонно с появлением на свет её ребёнка. Мартен поднесла крохотный свёрток — мальчик был бледным и худеньким, но живым, и это было самое главное — к Элоди, из-под которой уже убрали окровавленные тряпки, заменив их на чистые, тёплой водой промыв ей между ног и завернув её в ещё несколько полотенец. — Подержишь его, дорогая?              Шарбонно кивнула, протягивая дрожащие после стольких часов боли руки, принимая своего младенца. У него было её лицо — такие же тонкие губы, маленькие уши, острый нос, на висках и на затылке уже росли пушки чёрных волос. Элоди поднесла палец к пухлой щеке ребёнка, проводя по ней полосу, и машинально мальчик схватил её за палец, засовывая его в рот и начиная посасывать. Девушка сглотнула, увидев это. Сердце сжалось, она не смогла удержаться от того, чтобы не оставить лёгкий поцелуй на лбу малыша, немного улыбаясь. Она справилась. Они все справились. Её… действительно её ребёнок жив, и она сейчас держит его на руках. Невольно из горла вырвался лёгкий смешок, поднимая глаза на стоящих вокруг девушках и женщинах — таких же раненых войной, как она сама, но которые смогли сделать для неё невозможное: спасти её и её мальчика.              — Спасибо вам, девочки… — прошептала Элоди, её бледное и измученное лицо покрылось лёгким румянцем. Все обитательницы убежища лишь улыбнулись ей в ответ. Шарбонно, кивая, приспустила одежду с одной из своих грудей, давая её снова начавшему тихо плакать младенцу. Тут к ней подсела Лилиан, у которой в руках были потрёпанный ежедневник и карандаш.              — Итак, как ты назовёшь своего мальчика, Элоди? — девушка — хотя, скорее, уже женщина — немного подумала, после чего ответила.              — Винсент. Винсент Шарбонно. — в убежище раздались громкие аплодисменты.              С появлением Винсента жизнь всех девушек стала не только интереснее, но и тревожнее. Приходилось теперь добывать в несколько раз больше еды, так как Шарбонно нужно было хорошо питаться, дабы её молока было достаточно для ребёнка, в то время как самому младенцу нужны были пелёнки, одежда и — в самом крайнем случае — игрушки. Были опасения, что мальчик будет много плакать и тем самым привлекать внимание, но Винсент был очень тихим, если и плакал, то молча, будто чуть-чуть понимал всю опасность, которая происходит вокруг. Девушки ухаживали за ним по очереди, ибо маленький Шарбонно был, по факту, их общим ребёнком, их первой новой крохотной жизнью, новым будущим поколением, которому должно светить мирное, спокойное будущее. Больше всего в малыше не чаяла души Ирис, которая была готова помогать Элоди и её сыну в любое время дня и ночи.              Прошло около пяти месяцев. Винсент подрос, его чёрные немного жёсткие волосы отрасли, он стал чаще открывать глаза — раньше он редко это делал, но Мартен уверяла, что это из-за того, что он привык к темноте утробы и ему нужно больше времени, чтобы постепенно начать привыкать к свету снаружи. Но когда мальчик впервые полностью открыл глаза, Шарбонно почувствовала, что её сердце пропустило удар — эти узкие чёрные глаза были от него. От того фашиста. Невольно Элоди захотелось разжать руки и уронить Винсента на пол или выколоть ему глаза, дабы он снова не смотрел на неё, но женщина не смогла, просто передавая ребёнка Бланш и ненадолго отходя в угол, дабы прийти в себя. Она искренне надеялась, что дурная кровь германца никак не проявит себя в её ребёнке, но, к сожалению, этого не произошло, и что хуже всего — теперь Шарбонно придётся постоянно смотреть в те самые глаза, с которыми у неё ассоциировалось столько боли. Выдыхая, сжимая и разжимая кулаки, Элоди помолилась, чтобы её сын лишь глазами и остался похож на своего якобы отца.              Вскоре пришли роды Сесиль, с лёгким непопаданием в цикл из-за того, что они были немного рано, но не критично рано, как и запоздание родов Шарбонно. У девушки родилась девочка, и это были вторые успешные роды в женском убежище, вторая родившаяся жизнь. Элоди и Сесиль часто оставляли своих детей рядом друг с другом, и маленький Винсент, который недавно начал ползать, постоянно возился со своей маленькой сводной сестрёнкой, но их матери следили, чтобы один из них не принёс вреда другому. Вскоре должны были случиться роды Женевьевы, чей живот впечатлял своими размерами уже на седьмом месяце, а сейчас был восьмой. Ирис с лёгким предвкушением предсказывала, что родится двойня, и все ожидали этот день с таким же нетерпением, как и дни рождения Винсента и дочери Сесиль.              Но счастье на войне никогда не бывает слишком долгим.              В феврале 1942 года Лилиан и Дельфин прибежали в убежище раньше обычного с дурными новостями: о них разузнали. Скорее всего, кто-то из коррумпированной французской полиции некоторое время за ними наблюдал, и теперь решил донести о них вышестоящим германским коллегам. Для того, чтобы не сбылось самое худшее, было принято решение бежать.              Женщины решили разделиться на четыре группы по два человека в каждой. Лилиан, как одна из самых опытных, взяла с собой Женевьеву и бежала самой первой, потому что было очень важно сохранить скоро рожающей девушке жизнь. Элоди, закутав Винсента в полотенца, чтобы как можно лучше скрыть его, решила быть во второй паре вместе с Дельфин, третьими стали Ализе и Сесиль, а замыкать всех будут Ирис и Бланш. Перед побегом почти все женщины, даже Бланш, покидали убежище для того, чтобы найти подходящее новое место, в то время как оставшиеся трое женщин на базе, а именно те, у кого были дети, собирали предметы первой необходимости вроде медикаментов, радиоприёмника и им подобных. Меньше чем за три дня Дельфин и Ализе удалось найти подходящий подвал, где можно будет побыть хотя бы временно, прежде чем снова придётся спешно менять место. Нужно покинуть хоть и ставшее родным, но уже не безопасным убежище в этот же самый день.              Для того, чтобы не привлекать внимания, выбегали по парам с промежутком в пятнадцать минут. Пара Лилиан и Женевьевы была первой, и этим двоим повезло больше всего — небо было чистым, хоть и затянутым тучами, а на улицах не ходили коменданты и полицейские. Перебежав к первому зданию, женщины ненадолго остановились там, поджидая вторую пару и для того, чтобы Женевьева могла перевести дух — она физически не могла бежать слишком быстро, как того требовали обстоятельства.              Далее пришла очередь Элоди и Дельфин. Шарбонно, ещё раз закутав Винсента, сидя на корточках перед тем, как броситься бежать, боялась, что он будет плакать, но мальчик и в такой ситуации — особенно когда резко зазвучала громкая сирена — был тихим, словно понимал, что ему нельзя издавать лишних звуков. Когда сирена перестала вопить, Дельфин сделала знак рукой, и обе женщины бросились бежать. Элоди отстала от своей подруги из-за лишнего веса на руках, но ей удалось догнать её ближе к концу первого отрезка — Лилиан и Женевьева бежали дальше.              Настал черед Ализе и Сесиль. В отличие от ребёнка Шарбонно, девочка Сесиль плакала, и её матери проходилось прилагать большие усилия для того, чтобы успокоить малышку. После сирены всё ненадолго затихло, и этот момент Ализе выбрала, чтобы начать бежать. Тут в воздухе послышался свист. Элоди, которая уже выучила, что именно так свистит, почувствовала, как и у неё, и у Дельфин встают волосы дыбом — это был свист падающих бомб и ракет. Разрезая тучи, в воздухе пронеслось три истребителя с характерной свастикой на крыльях.              Ализе и Сесиль оказались в центре улицы именно в тот момент, когда начался обстрел. Участнице Сопротивления было не впервой уклоняться от снарядов, но недавно родившей женщине с ребёнком на руках бежать было куда сложнее, особенно при условии, что малышка стала кричать только громче, когда свист стал невыносимым. На усеянную ямами дорогу стали падать бомбы. Ализе удалось отскочить, но Сесиль не успела. Снаряд упал прямо рядом с ней и разорвался, унеся с собой не только женщину, но и её дочь. Дельфин и Элоди, которые видели, как тело Сесиль разорвало на части, оставив от неё лишь куски, не могли пошевелиться, особенно Шарбонно. В её голове на секунду промелькнула мысль, что если бы Сесиль не замедлял лишний вес в виде ребёнка она бы выжила…              Резко рядом на землю плюхнулась Ализе, смотря перед собой пустыми глазами. Именно на ней была ответственность за Сесиль, и она не справилась. Обычно холодная и суровая девушка вдруг спрятала худое лицо в руках, тихо рыдая, из-за чего Дельфин пришлось успокаивать её. Элоди сидела рядом, не имея права бежать дальше, поглаживая по головке Винсента, который начал тихо шмыгать носом вместе с Ализе, будто оплакивая навсегда ушедших Сесиль и её дочь.              Когда все успокоились, группа из трёх девушек побежала дальше, к следующему месту. Самолёты пролетали ещё несколько раз, падали новые бомбы, но теперь никто не смел выбираться из-под навесов или завалов до тех пор, пока свист не прекратится. Они не имели права потерять ещё одну из них.              До места назначения, где их ждали Женевьева и Лилиан, добраться удалось ещё не скоро, но никаких потерь больше не было. Лилиан приветствовала их всех на новом месте, обнимая свою сестру, но её улыбка стала меньше, когда она заметила, что с ними нет двух человек.              — А где Сесиль и её дочь? — спросила старшая Легран, но, заметив помрачневшие лица, поняла всё без слов. Женевьева ахнула, в её глазах появились слёзы, но она поспешно постаралась их вытереть. Снаружи была война. Спасти всех было невозможно.              — Они сейчас… в лучшем месте. — с трудом сказала Элоди, проходя и садясь на пол рядом с Женевьевой, слегка приспуская одежду на груди и начиная кормить своего сына. Вскоре прибыли Ирис с Бланш, они также помрачнели, узнав новости. Женщины посвятили их общей потере целый час молчания.              Однако, несмотря на такую утрату, им нужно было жить дальше, тем более что приближались роды Женевьевы. К назначенному дню готовились заранее — постарались выложить в углу максимально чистые тряпки, приготовили остатки медикаментов, Мартен и Бланш находились подле беременной почти всё время, готовясь, когда у неё отойдут воды. Дельфин, Лилиан и Ализе продолжили помогать Сопротивлению, причём последняя — с утроенным рвением, говоря о том, что она обязана искупить свой грех перед Сесиль, спасая от гибели других невинных людей. Поэтому в тот день, когда у Женевьевы начали роды, на базе не было Ализе и Лилиан — они были заняты снаружи.              Ирис с Бланш сразу начали руководить процессом, а остальные помогали им. Элоди также не осталась в стороне, оставляя Винсента одного в дальнем углу, чтобы он меньше видел и слышал. Из-за того, что Женевьева действительно оказалась беременна двойней, ей было втройне больнее чем Шарбонно и Сесиль, но все сделали всё, что могли. Двое — мальчик и девочка — смогли появится на свет. Женевьева приняла своих детей, смотря на них усталым глазами, после чего она покормила их и отдала в руки Бланш и Ирис, прикрывая ненадолго глаза и затихая. Элоди подсела ближе к ней и положила ей пальцы на пульс, чувствуя, как кровь у неё самой холодеет — Женевьева умерла. Она ушла тихо, почти без боли, сумев увидеть своих детей перед смертью. Шарбонно села на колени перед умершей, последний раз обняв её. Вскоре и один из детей Женевьевы отправился вслед за ней — мальчик, который родился чуть позже сестры, не смог выжить в условиях новой базы, где не было ничего такого, чтобы сохранить ему жизнь немного подольше. Все — особенно Ирис — делали всё возможное, но однажды утром нашли ребёнка мёртвым, в объятиях своей ещё живой сестры. Мальчика похоронили в руках у матери, снаружи. Они теперь тоже были в лучшем месте, как и Сесиль с её малышкой.              Тем не менее, несмотря на потери, их осталось столько же, сколько было несколько месяцев назад — были ещё в порядке Винсент и дочь Женевьевы, которую назвали Стеллой. При жизни её мать настаивала на том, чтобы сцеживать для своих детей из груди молоко на будущее. Кто знает, может, Женевьева понимала, что умрёт.              После февраля 1942 года, который был полон потерь для женщин, ненадолго всё снова стало тихо. Во всём мире не прекращались боевые действия — по радио говорили о затопленном корабле «Струма», который утонул со всеми беженцами, которые были на его борту;              …Произошла совместная операция британских военно-морского флота и спецназа в Сен-Назере, которая была довольно успешной…              …Говорили про сражение на Коралловом море.              Учитывая прошлый опыт, на новом убежище не стали задерживаться больше четырёх-пяти месяцев. Когда Стелла достаточно окрепла, все женщины стали выбирать новое место на лето и сентябрь, после чего постепенно перенесли туда все нужные вещи. На этот раз их поджидала проблема иного характера, чем раньше — когда они продвигались группами в сторону нового места, их заметили коменданты Третьего Рейха. Лилиан, Дельфин и Ализе, велев другой троице с детьми бежать вперёд, остались один на один с германцами, увлекая их за собой, дабы выиграть время остальным.              Сидя в убежище, Ирис, Бланш и Элоди не могли найти себе места от беспокойства за своих подруг, но они надеялись, что с ними будет всё хорошо. Ближе к вечеру к ним вернулись сёстры Легран, но без Ализе. Дельфин оказалась ранена в руку, но не серьёзно, однако женщины рассказали, что их подруга в какой-то момент погони выхватила из-за пояса пистолет и выстрелила в одного из солдатов в упор. Второй, спрятавшись от пуль, попал Ализе дробью в живот, но перед смертью отважная девушка сумела забрать на тот свет и второго германца.              Винсенту было уже больше полугода, Стелле — чуть меньше четырёх. Ирис стала для дочери умершей Женевьевы новой матерью, поклявшись воспитывать малышку как собственную дочь в память обо всех своих дорогих девочках, которых она потеряла за эти мучительные и страшные месяцы войны. Сын Шарбонно стал всё больше лепетать, становясь чуть активнее и шумнее, чем раньше, но это было лучше, чем сидеть в тишине, ожидая нового нападения или облавы. Элоди продолжала кормить его грудью, и собиралась делать это до тех пор, пока у неё не кончится молоко — лучше еды для Винсента и маленькой Стеллы у женщин просто не было, поэтому Шарбонно взяла роль кормилицы на себя.              Когда закончился сентябрь, группа перебралась снова, подальше от Центральной Франции к Восточной, дальше от Германии и её союзников, в пригороды. Там они заняли большой пустой сарай, который обложили остатками сухой травы и сена, оставшись на чердаке. Из-за того, что периодически в районе этого места проходили группы шпионов, — как германских, так и французских — был придуман специальный свист, которым женщины давали понять тем, кто находился на чердаке о том, что они могут открывать и всё безопасно. Только после этого пришедшей спускалась лестница.              В начале октября сёстрам Легран повезло — они смогли украсть у немцев несколько килограммов провианта и сухих пайков, которые те доставляли на фронт, а также Лилиан похвасталась, что — во имя памяти Ализе — убила прикладом ружья одного из солдатов Третьего Рейха, который их чуть не обнаружил. Хоть женщина и храбрилась, почти что «распушая перья на хвосте», было заметно, что у неё подрагивали руки — убийство, даже будь оно не первым, всегда было тяжёлым.              Постепенно молоко в груди у Элоди заканчивалось, поэтому она стала кормить только Стеллу, а Винсенту пришлось переходить на другую еду, которая бы ему подошла. Сначала он капризничал, но потом постепенно, за неимением других вариантов, начал понемногу есть. Прямо сейчас он сидел на коленях своей матери, возясь со старой игрушкой-погремушкой, которая ему досталась ещё с прошлого убежища — он часто грыз её, потому что у него вырезались зубки. Стелла спала на руках качающей её Ирис, остальные девушки разбирали провиант, которого им вполне могло хватить на всю зиму, если они будут экономить. Шарбонно, которой Бланш дала банку вскрытую банку консервов, была уже готова отпить оттуда, как из стакана, но тут она почувствовала, как её сын дёргает её за ворот вязаного свитера — это была одна из немногих вещей, которые им оставила Женевьева.              — Что такое? — приподняла брови Элоди, слегка поворачивая Винсента к себе. — Что тебе нужно от мамы? — мальчик, сминая свитер в пальчиках, вдруг тихо сказал, подняв глаза на женщину.              — Мама… — это было его первое слово. Шарбонно почувствовала, как у неё защемило сердце, и она, не сдержавшись, обняла своего мальчика, чувствуя, как она плачет. Она не знала почему. Другие женщины, услышав тихий голос Винсента, одновременно ахнули и подползли к Элоди. Лилиан умилилась.              — Боже, он сказал своё первое слово. Поздравляю, Элоди! — Шарбонно кивнула, слегка покачивая начинающего сопеть мальчика на своих руках. Она гладила его короткие чёрные волосы, и в этот момент ей было всё равно на его глаза. Его голоса у её Винсента не было.              Немногим позже этой же осенью по радио пришли очень хорошие новости — оказалось, что 6 армия Третьего Рейха была захвачена в кольцо под Сталинградом, сам город выстоял, Красной Армии удалось отбросить войска Германии назад. Для всех сторон фронта это был переломный момент, показывающий, что армию Гитлера можно победить, а значит теперь все силы — и советские, и французские, и американские, и британские, и десятков других стран — будут работать на Победу с большей уверенностью в успехе.              Когда прошла зима, а весь провиант был съеден, женщины снова сменили место, на этот раз переместившись в заброшенную деревню на юге. Солдаты Третьего Рейха угнали всех людей отсюда работать в Германию, а общая могила всех тех, кто отказался, была за домами — в большом овраге лежало не меньше трёх десятков убитых, от детей до стариков.              Благодаря тому, что приближалось время весны, были высокие шансы попытаться вырастить какой-нибудь урожай. Этой идеей загорелись Бланш с Дельфин. Сёстры Легран начали охотиться теперь не только за едой и другими полезными вещами, но и за семенами. Словарный запас Винсента стал больше, и он теперь мог общаться на своём языке со Стеллой, которая также начала немного говорить — первым её словом было имя Ирис.              После деревни на лето группа вернулась в Центральную Францию — было начало 1943 года, и стало куда яснее, что армии Третьего Рейха только чудом удастся выиграть эту войну. В этом же году произошла первая попытка освободить Европу от нацистского режима — силы Америки и Британии высадились в Италии, у которой вскоре сменилось правительство, что вывело первую фашистскую державу из прямого противостояния, в результате чего армии Гитлера снова пришлось разорваться на несколько частей, пытаясь удержать господство и здесь, и там. Но уже становилось ясно, что ничего не получится.              Подступил 1944 год, и спустя время произошло долгожданное событие для всего французского народа — объединённые силы Америки, Британии и Канады освободили Францию, выгнав все войска Рейха с чужой территории. Силы Советского Союза освобождали Украину и Белоруссию. Все чувствовали, что война близится к завершению.              И, наконец, вот оно — май 1945 года. Германия полностью разгромлена, и наконец-то люди смогут жить в мире и спокойствии. Стоя под ярким майским солнцем вместе с тысячами людей, которые бросали в воздух шапки и дарили военным цветы, Элоди снова плакала, держа на руках двухгодовалого Винсента. Наконец-то для неё и её ребёнка будет светить мирное небо над головой.       

******

      После окончания войны пути Шарбонно и её подруг разошлись: Бланш отправилась в свои родные края, на Юг Франции, собираясь начать там новую жизнь: сёстры Легран покинули страну, а Ирис, как волшебная фея-крёстная, что когда-то собрала их вместе и дала их существованию новые смысл и цель, ушла своей дорогой вместе со Стеллой. Элоди вернулась к себе, в свой дом, в свою квартиру, ведя за ручку Винсента. Теперь она была готова столкнуться с тем, что принесёт ей будущее, потому что она уже пережила самое страшное.              После войны Францию нужно было восстанавливать почти с нуля, и Шарбонно стала одной из многочисленных добровольцев. Весь народ трудился, возрождая страну из пепла, в который её обратили несколько лет оккупации, но теперь всё было позади. Помимо общественных работ Элоди занималась воспитанием Винсента — она желала, чтобы он пошёл в школу, несмотря на их малочисленность. Она учила его читать по тем книгам, которые смогла добыть, писать, считать и многое другое, иногда не уделяя времени самой себе. В любом случае, это было не зря — уже к своим пяти годам Шарбонно знал столько, сколько обычно знали первоклассники и даже второклассники. Правда, увы, на первый год Элоди не смогла отдать своего сына в школу — их было всё ещё слишком мало, они были переполнены людьми и недополнены школьным учебниками и прочими материалами. Но на второй год женщина пообещала себе, что отправить своего ребёнка в школу во что бы то ни стало.              Это оказалось не так просто, ибо Винсента не желали брать из-за того, что у него не было первого года обучения. Однако Шарбонно не стала останавливаться. Она стала договариваться с директором, показывала учителям начальных классов то, что её сын очень способный и умный. В итоге Элоди сделала последний ход — пришла работать учительницей начальных классов с условием, что её сын получит своё место в учебном заведении. В итоге просьба Шарбонно оказалась удовлетворена.              Винсент и вправду оказался очень умным ребёнком для своих лет. Он имел хорошие мозги и память, которые позволяли ему не только оставаться на плаву среди тех, кто прошёл первый класс, но и в некоторых случаях превосходить их. Он умел разговаривать и уговаривать так, что иногда даже учителя, смотря в его узкие глаза, не могли поставить ему оценку ниже, даже если Шарбонно иногда подводило поведение. У многих детей с началом выхода из детского возраста начиналось нечто вроде, по-современному, фазы гота, но Винсент наоборот изучал доброжелательность, а его лицо часто было покрыто казавшимся лихорадочным румянцем. Он всегда располагал к себе, особенно девочек, которые считали, что он всё равно симпатичный, несмотря на бледность и то, что его мама — суровая мадемуазель Шарбонно, чей вид многих задир ставил на место.              Единственное, что Винсенту не нравилось в школе — еда. Она была противной и безвкусной, но его мама всегда говорила, чтобы он ел всё, что мог, потому что никто не знает, когда это закончится. Поэтому Шарбонно ел, морщась от неприятного вкуса.              Однако со временем поглощать еду из школьной столовой стало легче, будто она перестала быть такой уж и плохой. Винсент съедал все тарелки, не понимая, почему на отвратительный вкус жалуются его одноклассники, когда для него всё было нормально. Но постепенно он начал осознавать, что что-то не так: мама купила ему маленькую шоколадку, которые он всегда любил, но и у раньше вкусной шоколадки не было никаких отличительных вкусовых признаков, только запах. Шарбонно списал это на то, что его маме просто попалась неудачная шоколадка.              Сначала то, что казалось отсутствием вкуса, Винсенту изначально нравилось — он стал способен есть даже то, от чего раньше воротил нос, но в то же время огорчался всякий раз, когда не мог нормально попробовать вкусное мороженое или тёплое какао, которое Элоди заваривала ему на выходных. Мальчик не понимал, из-за чего это происходит, а видя, как мама завалена работой, он не решался подходить к ней и мешать, отвлекая своими незначительными проблемами, полагая, что справится с ними самостоятельно. Ему даже стало интересно проверить, что ещё он может есть помимо обычной еды, и один раз — ему было девять лет тогда — он попробовал на вкус траву. Она ничего у него не вызвала, но зато в земле Винсент нашарил несколько червяков.              Элоди, закончив проверять тетради, вышла на улицу, дабы подышать свежим летним воздухом. Она увидела, как её сын копошится в траве, но не придала этому значения, пока не заметила, что он что-то жуёт. Сердце женщины пропустило удар.              — Винсент, что ты ешь? — спросила она, подходя ближе. Шарбонно, довольно улыбаясь, решил похвастаться перед мамой тем, что он способен переваривать.              — Червяков! — Элоди вытаращила глаза, после чего резко схватила Винсента на руки и, выкидывая оставшихся червей из его ладоней, открыла его рот, руками вытаскивая у сына изо рта остатки беспозвоночного. Мальчик непонимающе нахмурился, слегка поджимая губы — маме не понравилось то, что он сделал? — Мне нельзя было их есть? Прости, мама… — опустил голову Винсент, из-за чего пряди чёрных волос упали ему на глаза. Элоди вздохнула, погладив его по голове и занося в дом, сажая его на стул рядом с собой — недавно они переехали из многоквартирного дома в собственный, который мадемуазель Шарбонно наполовину построила своими руками. Работа учительницей приносила ей хорошие деньги, но она знала, что скоро сменит место — с детьми для такой, как она, было тяжело работать. Лучше выбрать работу в офисе.              — Я не злюсь, Винсент, просто объясни мне, зачем ты ел червей? Ты ведь знаешь, что это не еда, они грязные, противные и скользкие, наверняка отвратительные на вкус. О чём ты думал? — мальчик, немного сжимая и разжимая кулаки на коленях, честно признался — он старался никогда не врать своей маме.              — Я хотел узнать, могу ли я… почувствовать вкус. Я не чувствую вкуса, мама.              Сердце и душа Элоди рухнули в пятки. «И всё ещё ничего не чувствую» — сказал он после того, как откусил кусок колбасы. Мадемуазель Шарбонно повезло, что она сидела, в ином случае она бы упала на пол. Её сын унаследовал нечто куда ужаснее, чем глаза своего якобы отца. Он унаследовал его неумение чувствовать вкус.              Элоди сжала кулаки, отворачиваясь от Винсента. Она пыталась сдерживать себя. Это был её мальчик, как он посмел снова проявить себя в нём? Мадемуазель Шарбонно рвано выдохнула, прикрывая рот руками и пытаясь сдержать поступающие слёзы. Она не могла обернуться — вдруг там стоит он. Она не могла заставить себя смотреть на Винсента.              Он был её сыном, и она не могла на него смотреть…              Тут Элоди ощутила, как тонкие руки мальчика обвивают её за живот, прижимаясь — доверчиво, любяще. Его здесь не было, он наверняка давно мёртв. Был только Винсент. Ни в чём не виноватый Винсент, что недоуменно, с беспокойством смотрел ей в лицо, пытаясь понять, что случилось.              — Мама? С тобой всё хорошо? Мне нужно что-нибудь принести тебе?              — Нет. — покачала головой Элоди, поднимая сына себе на колени и целуя его в висок. — Не нужно. Но я хочу, чтобы ты рассказал мне, Винсент, как давно ты не чувствуешь вкуса? — мальчик задумался, немного посасывая свой указательный палец, после чего уверенно ответил.              — Полтора года.              — Почему ты не рассказал мне раньше? — лицо мадемуазель Шарбонно глядело на своего сына с беспокойством, непониманием и сочувствием — он не рассказывал ей ничего из-за неё? Из-за того, что она была занята другими детьми? Элоди снова обняла своего сына. — Прости.              — Не извиняйся, мама. — Винсент обнял её за шею. — Я думал, это ненадолго, и я не хотел отвлекать тебя от твоих дел, ведь со мной в остальном всё хорошо.              — Пожалуйста, не думай, что другие дети для меня важнее тебя, мой мальчик. — покачала головой женщина. — Я учту, что не уделяла тебе достаточно времени, и мне очень жаль, что так случилось и что ты не мог обратиться ко мне тогда, когда нуждался во мне. Впредь, пожалуйста, Винсент — говори мне обо всём сразу. Я здесь, чтобы выслушать тебя. — мальчик крепче обнял её за шею, утыкаясь туда носом.              Тем не менее, даже после того, как Шарбонно рассказал своей матери о своих проблемах, они не исчезли. Он всё ещё не чувствовал вкуса, и после интереса, восхищения и недоумения пришла стадия недовольства. Каждый раз, когда Элоди ставила перед ним тарелку с супом или с чем-нибудь ещё, Винсент кривил лицо и морщил нос, отворачиваясь.              — Мама, я не хочу! — жаловался он, на что мадемуазель Шарбонно кивала, понимая его положение.              — Я знаю, что тебе не нравится есть из-за того, что ты ничего не чувствуешь, но если ты перестанешь есть совсем, ты умрёшь от голода, мальчик мой. — Винсент шмыгнул носом. Он понимал, что его мама говорит правду, и его желудок урчал, потому что он оттягивал любой приём пищи как можно больше, стараясь меньше есть, ведь любая еда должна была пройти через его рот безвкусной, вязкой жижей. Его, кстати, тошнило в тот день, когда он решил поесть червяков, но это послужило ему хорошим уроком, что брать в рот всё, что попало, не стоило. Но что ещё ему делать, когда нормальная еда уже не приносит радости? Элоди, замечая состояние своего отпрыска, вдруг кое-что придумала.              Она забрала тарелку с супом, который Винсент есть отказался, и вылила его в блендер, накрывая крышкой и измельчая. Шарбонно уставился на свою мать с непониманием, когда она поставила перед ним то, что осталось от супа.              — Выпей это. — сказала Элоди. — Так тебе будет намного проще есть что-либо, ибо глотать куда быстрее, чем жевать. Если запах тебе не нравится, зажми нос рукой, и тогда еда пройдёт нормально и тебя не стошнит. — это был один из первых жизненных уроков, который ему дала его мама — мельчить полезные вещества, что содержатся в еде, в блендере и пить эту отвратно пахнущую жидкость два раза в день. В будущем этот совет много раз спасал Винсента от ненужных приёмов пищи.              Делиться своими проблемами с мамой всегда было проще, чем с кем-либо другим, однако маленькому Шарбонно казалось, что этого недостаточно. Всё же, ему хотелось рассказать о своей проблеме и сверстникам, которые пребывали в безграничной уверенности, что Винсент просто всеядный и поэтому не воротит нос от любой еды, не подозревая, что только нос и способен доносить до мальчика вкус. Тем не менее, прежде, чем поговорить о подобном с одними из своих лучших друзей, Шарбонно пришёл к своей матери за советом.              — Ты не можешь этого им рассказать. — ответ Элоди был категорично отрицателен. — Это дети, мой мальчик, и они… не всегда любят тех, кто не похож на них, таких, как ты. Они не поймут тебя, потому что не испытывают того же, что и ты. Чёрт подери, иногда даже взрослые не понимают очевидного и обвиняют тебя, даже не разобравшись в ситуации! — невольно женщина повысила голос, будто обвиняла всех тех людей из её прошлого, кто не позволил ей нормально жить, выгнал из собственной квартиры, и всё из-за того, что всё решили, что она добровольно решила лечь с солдатом Третьего Рейха. От повышенного тона матери — она редко когда позволяла себе такое — Винсент вздрогнул, аккуратно беря Элоди за руку и таким образом пытаясь её успокоить. У него это получилось. — Прости, Винсент. — женщина погладила его по голове. — Немного плохих воспоминаний набежало. Но запомни мои слова — тебе никому, кроме меня, нельзя говорить о том, что у тебя отсутствует вкус.              Мальчик хорошо запомнил слова своей родительницы — в его памяти они отпечатались навсегда. Но тем не менее, он решился рассказать об этом ещё хотя бы кому-то — своим близким друзьям, к примеру, надеясь, что они его поймут и примут. В конце концов, они дружили более двух лет, ходили в одну школу. Не может быть такого, что его лучше друзья его отвергнут.              Это были летние каникулы. Винсент играл в песочнице на небольшой детской площадке с раннего утра — его мама периодически выходила на улицу, дабы убедиться, что он в порядке. К нему вскоре присоединились девочка и мальчик, его друзья. Они все жили на одной улице и часто встречались на этой площадке, чтобы поиграть или списать друг у друга домашнюю работу — чаще всего списывали у самого умного, то есть у Шарбонно.              Сегодня его подруга предложила лепить звёздочки и сердечки из песка — она принесла с собой от родителей лейку с водой, дабы было из чего лепить. Пока вся троица занималась этим делом, разговаривая о том о сём и чаще всего о школе, в которую нужно будет возвращаться уже через пару недель, Винсент решил признаться в своей тайне — невзначай, просто и обыденно.              — А у меня, кстати, вкуса нет. — сначала его высказывание будто и не было услышано, но, когда до его друзей дошло, они с удивлением уставились на него.              — У тебя нет вкуса? — мальчик поднял брови так высоко, что они потерялись в его коротких светлых волосах. Шарбонно кивнул, подтверждая это.              — Ой, бедняга. — пожалела его девочка, садясь поближе и похлопывая его по плечу. Невольно Винсент посветлел — может, предостережения его мамы были не такие уж и ужасные и на самом деле, если он будет говорить правду, то его пожалеют, поймут. Это было словно окрыление. — А ты знаешь, почему ты не чувствуешь вкуса?              — Нет. — покачал головой Шарбонно. — Я просто в один момент… перестал чувствовать и всё. Поэтому я стал способен есть что угодно, потому что я больше не чувствую, какого это на вкус.              — То есть, если мы предложим тебе съесть песок или траву, ты это съешь и потом скажешь, что это было неплохо? — с интересом спросил мальчик. Винсент невольно кивнул, после чего до него дошёл смысл вопроса.              — Что? Нет, я не могу есть настолько всё подряд. У меня потом будет плохо с желудком. Отсутствие вкуса не значит отсутствие желудка и всего такого в общем. — попытался объяснить он, но это не помогло. Теперь его друзья стали активно интересоваться у него, что он способен есть, а что нет, активно суя ему в руки формочки с песком, посыпанными травой, прося показать, как хорошо он может есть, не ощущая вкуса. Шарбонно не выдержал и убежал с детской площадки к матери, слыша, как вдогонку ему несётся «Insipide» (Tasteless на французском). Он понял — она была права, как и всегда. Даже его друзья не приняли его, едва узнали, что он не чувствует вкуса, решив, что он — нечто сродни цирковой мартышки, что способна глотать всё подряд. За это лето Винсент выучил ещё один урок — не говорить о своём отсутствии вкуса. Не говорить, по крайней мере, тем, кому он не будет доверять подобную информацию.              В 1951 году ему исполнялось десять лет. Элоди желала отпраздновать самый первый юбилей своего сына как можно лучше, поэтому она взяла отпуск на месяц прямо во время учебного года (как будто кто-то мог её остановить, когда она ставила себе цель), взяла своего сына и уехала вместе с ним в Бордо. Как оказалось чуть позже, мадемуазель Шарбонно выбрала именно этот город и этот месяц не просто так. В галерее де Бо-Арт была крупная выставка в честь 200-летия (точнее, 205-летия) испанского живописца Франсиско Гойи. Винсент никогда не ходил на такие выставки, так что его мама решила, что ему будет интересно впервые сходить посмотреть на нечто подобное. Это был её ранний подарок ему.              Семья Шарбонно взяла экскурсионные билеты и в назначенный день пришла на выставку. Винсент, крепко держась за руку своей матери, с приоткрытым ртом смотрел на окружающие его картины, которые поражали своей реалистичностью. В основном, как стало известно со слов экскурсовода, — пожилой женщины, которая умела интересно преподносить материал — Гойя уделял особое внимание религиозной тематике и портретам, чаще всего известных личностей или персон из своего окружения. Все люди в группе слушали внимательно, как и его мама, но сам мальчик со временем стал скучать. Ему, в силу возраста, были неинтересны темы религии, Бога и личностей, которых он не знал от слова совсем. Поэтому, пройдя несколько залов с одними из первых картин Франсиско, Винсент тихонько отпустил руку своей матери и незаметно проскользнул в залы, следующие далее.              Ещё несколько залов были посвящены тем же тематикам, что и до этого, поэтому Шарбонно прошёл их очень быстро, не заостряя внимание на том, что ему казалось и так понятным. Но ближе к концу выставки он стал замечать картины, которые привлекли его внимание. Одним из первых он заметил холст с толпой обнажённых людей — самый главный из них восседал на камне и с широкой ухмылкой махал сжатой в правой руке отрубленной человеческой ступнёй. Скосив глаза на название картины, Винсент слегка сжал руки на воротнике своей рубашки, чувствуя, как нашёл что-то интересное. Полотно называлось: «Каннибалы созерцают человеческие останки».              Теперь Шарбонно стал задерживаться в залах галереи дольше, ища новые картины с таким же шокирующим содержанием. Он нашёл ещё холст про каннибалов («Каннибалы готовят свои жертвы»), холст о бандите, что убивал женщину (одноимённая картина), холст, где был нарисован гигантский человек, по размерам превосходящий целое поселение, которое было изображено на переднем плане («Колосс»). Винсент подсознательно чувствовал, что ему не должно нравиться что-то подобное, но было в этих картинах с подобным содержанием нечто притягивающее его, какая-то тайна, загадка, неправильность. И поэтому Шарбонно продолжал внимательно рассматривать каждое новое полотно, ища что-то такое, что точно привлечёт его внимание.              Он постепенно начал проникаться стилем испанского художника. В его картинах, на первый взгляд, не было ничего уникального настолько, чтобы о них можно было рассказывать та восторженно, как это делала экскурсовод. К примеру, по мнению Винсента, картины икон были куда красивее в церквях, в которых он пару раз был, а портретов людей было достаточно и в реальной жизни — среди них всегда самой красивой для него была его мама, несмотря на то, что в её волосах начала появляться седина, а на лице — лёгкие морщины. Но со временем, видя всё новые и новые полотна, Шарбонно начал понимать, почему Гойей восторгаются. А для этого нужно было смотреть на лица.              Чаще всего они были детализированы, но лучше запоминались смазанные и искажённые, неестественно выглядящие. Винсент даже почувствовал мурашки по телу, когда смотрел на картину «Старухи» — лица пожилых женщин выглядели как черепа, причём даже не человеческие, обтянутые кожей. Чуть позже он заметил два холста, висящих на стене парой — «Читающие мужчины» и «Две женщины и один мужчина». Лица людей, которых изобразил Франсиско, были смазаны, словно художник провёл по своему творению рукой и стёр краску, изуродовав тех, кого нарисовал. Улыбки превратились в оскалы, глаза — в пустующие чёрные провалы, кожа приобрела вид натянутости. И подобных картин в последних галереях было немало (к примеру, «Два старика», «Два старика вкушают суп», «Дядюшка Пакете» и многие другие). Смотря на этот настоящий парад уродов, Шарбонно невольно подумал о том, что художник видел изнанку красивых человеческих лиц, рисуя их такими, какими они являлись на самом деле.              И тут Винсент остановился перед одной из самых больших картин в галерее, сжимая кисти рук на груди. Его сердце забилось чуть чаще — он почувствовал, как его словно притягивало к этому конкретному полотну всё это время. «Сатурн, пожирающий своего сына».              Шарбонно стоял перед этой картиной, не смея отвести взгляд, смотря на бога, который поедал белое тело своего дитя. Сатурн выглядел так отчаянно, так жалко, будто он был крысой, которую загнали в угол и заставили в спешке уничтожать собственные запасы. Он казался не Богом, а пустым, несчастным бедным человеком. Что-то щёлкнуло в душе и разуме Винсента, когда он смотрел на эту картину. Он понял для себя — однажды, когда у него появятся деньги, он обязан будет купить себе это полотно. Даже если не оригинал, то у него должна будет появиться хотя бы копия.              Тут одно из его плеч резко сжали, и Шарбонно чуть не подпрыгнул от страха, оглядываясь и ожидая увидеть пустые чёрные глаза Сатурна. Но это были всего лишь зелёные глаза его мамы, которая сжимала его за плечо. Винсент почувствовал, как у неё трясутся руки. Он быстро понял, что он и есть причина, почему Элоди выглядит так напугано — она потеряла его в этой большой галерее, и он даже не предупредил её, что решил посмотреть другие картины вне экскурсии. Мальчик сразу же обнял свою мать.              — Мама, прости, я убежал… Я хотел посмотреть другие картины, мне было скучно. — мадемуазель Шарбонно, выдохнув, села перед ним на колени. Её всё ещё немного трясло — она не пережила, если бы оказалось, что её ребёнок пропал из-за её нерасторопности и невнимательности.              — Ничего, Винсент, ничего страшного. Но никогда больше так не делай. — тем не менее, лёгкий подзатыльник мальчик получил, но Шарбонно не обижался, послушно беря Элоди за руку и возвращаясь к экскурсии. Теперь ему и самому стало интересно побольше узнать о картинах Франсиско Гойи, и, разумеется, о Сатурне.                     Когда Винсент перешёл в среднюю школу, его мама уволилась с работы учителем начальных классов, уйдя в офис на неплохо оплачиваемое место. Сам Шарбонно, перейдя в новую, чуть более самостоятельную часть школьной жизни, довольно быстро понял, что начальная школа отличается от средней — подростки здесь были более суровыми, более осуждающими, более отстранёнными. Чтобы влиться в подобное общество, Винсенту и самому пришлось становиться таким же. Это, с какой-то стороны, его ждало в любом случае.              В средней школе на его собственные увлечения стали обращать куда больше внимания, чем в начальной, где основной задачей было обучить всему, что потом пригодится в жизни, то есть банальные умения нормально читать, писать и считать. Так что теперь подросток мог немного сосредоточиться на своих собственных интересах, и, когда он выяснил, что для средних и старших классов проводятся уроки готовки и кулинарии, он был одним из немногих парней, что отдал своё предпочтение именно кухне, наравне с большинством девочек.              Винсент никогда не отрицал, что процесс приготовления блюд был его интересом с самого детства. Он постоянно наблюдал за своей матерью, когда она готовила, запоминая рецепты и комбинации продуктов. Элоди часто — когда он стал чуть старше — позволяла ему стоять у плиты или нарезать для неё овощи, фрукты и мясо (нарезать последнее он учился дольше всего из-за удаления связок и остатков костей). Поэтому, когда Шарбонно понял, что профессия непосредственно связанная с готовкой существует на самом деле, он был счастлив. Но на первом же занятии суровая реальность ударила ему под дых, напомнив, что у него нет главного инструмента, при помощи которого повара и шеф-повара добиваются успеха — у него нет вкуса.              Винсент даже позволил себе посмеяться над той иронией, которая теперь раскрылась во всей красе: он хочет создавать самые лучшие блюда во Франции, но при этом он никогда не сможет попробовать их, дабы осознать, насколько они хороши. Уровень отчаяния тогда был в нём настолько высок, что Шарбонно был готов сдаться, уйти с позором, признать поражение. Но он не имел права так просто отпустить руки. Его маме было намного сложнее, чем ему — он слышал от неё много рассказов о женщинах, с которыми она провела военные годы, которые помогли ей выжить. Винсент восхищался этими историями и своей матерью в частности: Элоди была беременна им, ей было больно, она мучилась от голода и холода, но она справилась, встала на ноги и стала идти вперёд, и сейчас она — уверенная в себе женщина, которая излучает авторитет и моральную силу. А если его мама смогла, когда условия были ужаснее некуда, то и он сможет. Ему плевать, что у него нет вкуса. Он станет шеф-поваром, и даже отсутствие вкуса не остановит его.              Шарбонно решил так: если рот не помогает ему, ему будут помогать глаза и нос. По запаху он уже достаточно хорошо умел определять качество тех или иных продуктов, а также то, насколько хорошо приготовлено блюдо. Это будет сложно, разумеется, ведь все остальные определяли всё на язык, характерно морщась или довольно улыбаясь. Винсент так завидовал им всем в такие моменты, сжимая кулаки в карманах пиджака своей школьной формы.              Сначала его неизбежно ждали провалы, но Шарбонно заставил себя сосредоточиться на положительных сторонах. Его обвиняли в том, что он недоварил? Значит, хорошо, что не переварил или не поджёг. Заявляли, что насыпал слишком мало или слишком много соли? Соответственно, только соль и испортила блюдо, которое было отличным. Добавил недостаточно зелени или специй? Только в них и могла быть проблема.              Также помогало то, что вокруг него всегда было достаточно девочек, которые были готовы помочь ему, стоило ему только вежливо попросить. Ему казалось забавным то, что он с самого детства был в основном окружён девушками, из-за чего постепенно привык к ним настолько, что перестал чувствовать к ним какие-то нежные чувства, о которых говорили ученики старших классов, когда он невольно подслушивал их диалоги. Для Винсента девочки, девушки и женщины были товарищами, приятельницами, но никогда не становились кем-то ближе, как бы некоторые особы женского пола не пытались привлечь его внимание. Самой лучшей женщиной для него была только Элоди Шарбонно.              Девочки с занятий всегда показывали ему, что сделать, дабы его еда была вкуснее. Они охотно пробовали его блюда, давали ему ингредиенты, в целом — были готовы, стоило ему только попросить, чуть ли не в лепёшку расшибиться ради него. Шарбонно не понимал причин для такого «самопожертвования», особенно когда ни в себе, ни в своей внешности он не видел ничего такого — обычные чёрные волосы, бледная кожа, узкие чёрные глаза. Разве что из-за своей необычной диеты он был худым и казался хрупче остальных мальчиков в своём классе. Может, таким образом девочки старались заботиться о нём, как о ранимом, нежном существе, что было единственным в своём роде (особенно из-за того, как после года обучения все парни, что на свой страх и риск ходили вместе с Винсентом, пропали, заявляя, что готовить — это не для них)? Возможно. В любом случае, Шарбонно было выгодно их внимание, когда с их подсказками он совершенствовал свои навыки готовки, постепенно находя идеальные ингредиенты, порции и рецепты, создавая хорошие блюда. Но просто хороших было недостаточно. Он обязан был создавать самые лучшие.              Он также продолжал учиться, получая отличные оценки, но от звания старосты или заместителя старосты отказался добровольно, большую часть себя посвящая кулинарии. Преподаватель по этому предмету вскоре стала относиться к нему почти как к собственному ребёнку, позволяя Винсенту задерживаться до позднего вечера. Элоди из-за этого даже приходила несколько раз в школу, дабы забрать своего сына домой.              Своей матери Шарбонно почти сразу рассказал о своей мечте стать шеф-поваром. Он ожидал, что родительница встанет на его сторону, и не ошибся: Элоди поддержала его во всех начинаниях и пообещала, что будет откладывать деньги для того, чтобы в будущем помочь своему сыну купить помещение, где будет расположен его ресторан. В тот момент, когда его мама — сидевшая за столом с бумагами, немного сгорбленная, в квадратных очках из-за ухудшающегося зрения — сказала, что верит в его успех, несмотря даже на отсутствие вкуса, Винсент был готов встать перед ней на колени и поцеловать ей руки за то, что Элоди была его матерью.              Со временем на занятиях кулинарией и готовкой оставалось всё меньше и меньше народу — многие девочки ушли, заявляя, что им необходимо готовиться к экзаменам, благодаря которым они смогут попасть в престижные учебные заведения. Тем не менее, Винсент остался верен своим интересам и своему слову, даже в выпускной год продолжая приходить в знакомую комнату, одевать белый фартук и приступать к работе. Его блюда стали почти идеальны, по крайней мере, на уровне школы. Учитель даже добилась того, чтобы Шарбонно разрешили готовить в школьной столовой в те дни, когда это необходимо, и таким образом начался путь Винсента как работника в сфере общественного питания. Он заработал немного, пока готовил в школе, но это было началом чего-то большего, он был уверен.              Где-то во время цикла обучения (средняя школа с 13 до 18 лет) у Шарбонно начался пубертатный период. Сначала у него начал ломаться голос — он стал намного ниже, чем раньше, и Винсент невольно начал замечать, что, когда он общается со своей матерью именно таким голосом, она испытывает дискомфорт. Парень пытался понять, в чём причина, но Элоди отмахивалась — она бы и под дулом пистолета не посмела бы признаться, что теперь голос её сына стал слишком сильно напоминать его голос.              Ближе к пятнадцати годам произошёл первый скачок роста. И до этого высокий Шарбонно стал ещё выше, будучи теперь одним из самых высоких не только в своём классе, но и в своей школе. Девушки начали ещё активнее пытаться добиться его внимания — всё чаще ему подбрасывали записки с романтическим содержанием и стихами, признаваться в чувствах, а на уроки кулинарии приходили именно для того, чтобы отвлекать его от работы разговорами и просьбами, чтобы он приготовил что-то для них. Винсент соглашался на последнее только за соответствующую сумму денег — ему нужен будет каждый франк, когда он будет открывать и развивать своё заведение.              В 16 лет Шарбонно заметил на своём лице волосы — признаки растущих бороды и усов. Многие его одноклассники предпочитали носить нечто подобное, и Винсент решил дать этому шанс. Но он быстро разочаровался. Щетина кололась, чесалась, делала его старее, и ему это совсем не нравилось. Поэтому парень начал сбривать любые намёки на лишние волосы со своего лица, не желая носить ни усов, ни бороды, не завидуя тем, кто решался на подобное. Единственные волосы, которые Шарбонно не убирал, были волосами с его головы — он держал их на уровне плеч, иногда заплетая в короткий хвостик. Ему нравилось, как он выглядит, таким образом он походил на свою мать — Элоди после начала работы в офисе постригла свои чёрные пряди, сделав элегантное каре. Она не была против того, что у её сына были волосы ниже шеи. Девушки много раз делали комплименты его причёске, но Винсент только пожимал плечами.              В тот же самый период Шарбонно начал замечать за собой кое-что другое. Он стал чаще приглядываться к своим одноклассникам мужского пола. У многих из них были, к тому моменту, либо хороший голос, либо развитое телосложение, либо выдающиеся умственные способности. И Винсент, некоторое время наблюдая за одним из таких, что был кандидатом в мастера спорта, невольно стал замечать за собой мысли, что он хотел бы… стать ближе к этому парню. Иметь возможность его обнимать, говорить ему те комплименты, которые ему обычно говорили девушки, целовать… Но последние мысли Шарбонно гнал из своей головы быстрее, чем крыс с кухни. Это не должно быть правильно. Он должен интересоваться девочками, которых вокруг гораздо больше и которые — чаще всего — намного красивее, элегантнее, милее и податливее. Но Винсент не мог. Его привлекал именно свой собственный пол.              На свой страх и риск однажды он спросил у своей матери, могут ли быть отношения между двумя мужчинами или двумя женщинами. Ответ Элоди ему запомнился навечно.              — Нет. Ты не можешь любить другого мужчину, Винсент. Это неправильно, это не по природе. — мадемуазель Шарбонно почесала переносицу. Она не подозревала, что её сын уже встал на «кривую дорожку», потому что Винсент обрисовал не свою ситуацию, а воображаемую. — Ты ведь знаешь, что именно мужчина и женщина должны создать семью, у двух мужчин или у двух женщин этого никогда не получится. — Элоди села перед ним на колени и сжала его кисти рук с тонкими, немного шершавыми пальцами в своих маленьких мозолистых ладонях. — К тому же, мальчик мой, общество не любит… таких. — женщина слегка поморщилась. — В прошлом за подобные связи казнили, сейчас уже нет. Но того парня, о котором ты говоришь, возненавидят. Ему могут начать угрожать, будут устраивать за ним охоту, смеяться над его выбором в любви. Может быть, отправят на принудительное лечение в больницу. Поэтому, пожалуйста, не распространяйся широко о той тайне, о которой тебе рассказал твой друг, не ломай ему жизнь, но предупреди, чтобы впредь он держал свои сексуальные предпочтения насчёт других мужчин при себе.              — Да, мама. Он будет молчать. — пообещал Шарбонно. С того самого дня он обрёл тайну не менее серьёзную, чем его отсутствие вкуса.              Он закончил среднюю школу в 18 лет с отличием. Разумеется. Иначе не могло и быть.              Теперь он имел полное право начать работать, и Винсент решил, помня свой опыт в школьной столовой, пойти набираться необходимых для его будущей профессии навыков. Он принял тяжёлое решение совместить колледж (он проучится в нём всего год, потом уйдёт в университет) и работу, но он имел на это право. Право он не имел на то, чтобы останавливаться на достигнутом, когда за его плечами было уже более пяти лет школы, которая научила его притворяться, будто у него есть ощущение вкуса.              Сначала ему давали исключительно работу как «неразвитой молодёжи» — пойди вынести мусор, сходи помой посуду, почисть овощи с фруктами и заодно после себя вытри полы. Шарбонно, скрепя зубы, терпел эти испытательные сроки, которые были одинаковые на всех работах, которые он на себя взвалил, каким-то образом совмещая это с учёбой. Он знал, что может найти поддержку в своей матери, которая в крайнем случае находила для него учебные материалы и зачитывала ему лекции, чтобы перед сном — если у него вообще получалось спать — он повторял их заново.              Но после испытательных сроков началась та работа, ради которой Винсент и поступал — ему позволяли прикоснуться к кухонным принадлежностям и начать готовить. Повара рассчитывали, что новенький не создаст ничего сложнее, чем просто будет следовать досконально по рецепту. Однако Шарбонно рискнул и получил своё — он стал создавать свои блюда, очень красивые внешне. Винсент знал о таком манёвре в кулинарии — если еда выглядит вкусно и аппетитно, то и желудок человека подсознательно будет считать, что она лучше, чем на самом деле, поэтому Шарбонно делал из ингредиентов не просто еду, а произведение искусства. Тем не менее, несмотря на его таланты, к нему относились во всех местах примерно одинаково.              Управляющие, администраторы, менеджеры, повара и шеф-повара либо видели его как желторотого птенца, который ещё недостаточно вырос для «взрослых дел», либо же на него, как на юнца 19-ти лет, смотрели свысока, буквально записывая каждый его мелкий или не очень просчёт. Это эмоционально выматывало, но Шарбонно продолжал бороться и отстаивать своё место на кухне, каждый день, снова и снова, показывая, что он умеет готовить и его обязаны обучать так, чтобы он стал понимать ещё больше. Характер юноши стал более суровым и холодным — он больше не мог позволять себе быть наивным и продавать себя за дёшево. Пусть для всех вокруг он является обычным юнцом, что пытается создавать шедевры индустрии общественного питания. Знали бы они, как ему хочется выблевать свой желудок каждый раз, когда он пробует свою еду из раза в раз и не ощущает, что она стала лучше.              Несмотря на поверхностное отношение к себе и своему труду, Винсент признавал, что ему доставались хорошие условия работы, неплохие коллеги и честные работодатели, которые платили ему. Но было одно место, где Шарбонно работал только из-за того, что там ему позволяли немного больше, чем во всех других. В этом ресторане главным на кухне был не просто шеф-повар, а настоящий тиран, который ставил всех своих сотрудников — и даже хозяина самого заведения — по струнке, а его правила были настолько жёсткими, что нельзя было даже чихнуть лишний раз, чтобы не получить горящую потом адским пламенем пощёчину или оттянутое ухо. Тем не менее, Винсент какое-то время оставался за линией огня, просто и спокойно выполняя свою работу и, используя многочисленные продукты с этой кухни, создавая свои блюда, после чего их отдавали клиентам, кто был готов заплатить за «кота в мешке». Но пришёл день, когда внимание шефа переключилась на него.              По неудачному истечению обстоятельств Шарбонно забыл свой платок на голову в колледже: именно его он использовал для того, чтобы прикрывать свои заплетённые в короткий хвостик волосы. Когда Винсент вспомнил об этом, было уже поздно — он был на месте и занял своё рабочее место, он бы вообще не вспомнил про то, что что-то забыл, если бы его коллеги не указали ему на непокрытую голову. Юноша похолодел внутренне, зная, что ему вряд ли простят забытый платок, но он уже не успевал вернуться обратно и забрать его. Шарбонно проклял свой недосып — из-за него он стал чаще забывать о важных вещах, засыпать на лекциях, а круги под его глазами стали только чётче.              Тут на кухне раздался голос шефа, и все повара моментально кинулись к плитам. Винсент сжался на своём рабочем месте, надеясь, что его не заметят, как и всегда, слегка опуская голову, дабы его непокрытые волосы не слишком выделялись. Но в этот день удача была не на его стороне.              — Шарбонно! — рявкнул шеф, из-за чего юноша сжал руки в кулаки, а губы в тонкую полоску, медленно поворачиваясь лицом к подошедшему мужчине — грузному, высокому, чьи белесые глаза смотрели на него и на весь мир с презрением и ненавистью.              — Да, шеф? — выдержал этот взгляд Винсент, поднимая глаза на своего начальника по кухне. Он выглядел тонким и хрупким по сравнению с ним. Мужчина дёрнул Шарбонно за волосы, скрывая резинку, которой юноша удерживал свои выбивающиеся пряди, после чего указал пальцем на длину волос.              — Что это такое, Шарбонно?              — Прошу прощения, шеф, я виноват, я забыл свой платок, этого больше не повторится… — начал говорить Винсент, как вдруг шеф резко дёрнулся вперёд и, больно сжав его волосы на затылке, наклонил голову юноши прямо к горящему огню. Шарбонно замер, тяжело дыша и невольно стараясь отстраниться, но сильная рука мужчины не позволяла ему сделать этого, к тому же, он сжал его запястья у Винсента за спиной, чтобы у того не было и шанса отстраниться от газа.              — По-твоему эти волосы являются подходящими для повара? — процедил мужчина, наклоняя голову юноши ещё ниже. Некоторые пряди упали вперёд, и Шарбонно расширил глаза, увидев, как его волосы горят на огне. Холодный пот покрыл его тело, по позвоночнику пробежали мурашки, в стороне кто-то ахнул.              — Н-нет, шеф.              — Тогда у тебя нет ни единой разумной причины отращивать их. — основательно подпалив концы волос Винсента, шеф отпустил его, после чего тоном, не терпящим возражений, заявил. — Выметайся из моей кухни. — у Шарбонно не было иного выхода, кроме как согласиться.              Оказавшись на улице, юноша схватился на обгорелые пряди своих волос, чувствуя, как в глазах у него пощипывает от несправедливости и унижения. Но он не заплакал — последний раз из его глаз капали слёзы в тот день, когда ему было шесть лет и он сломал ногу, пропустив ступеньку на лестнице. Вместо этого Винсент выпрямился и направился домой под лёгким дождём — ему нужно было привести себя в порядок, завтра учёба.              Когда Элоди увидела его обгорелые волосы, первым делом она затащила его в ванную, где, к сожалению, Шарбонно пришлось расстаться с теми единственным волосами, которые он хотел сохранить длинными. Пока он аккуратно отстригал чёрные пряди, его мама спрашивала у него, что произошло. Винсент рассказал ей, как всё было, добавив, что ей не обязательно что-то с этим делать — эта была его ошибка. Мадемуазель Шарбонно промолчала. Под конец от старой длины волос юноши не осталось ничего — они едва ли теперь выходили ему за уши. Элоди уложила большую их часть на левую сторону, но Винсенту больше понравилось то, как они выглядят на правой. Было неприятно терять нечто в своей внешности, к чему он так привык, но он мог пострадать куда серьёзнее, так что это — крохотная потеря. В тому же, длинные волосы — действительно не то, что необходимо повару.              В колледже его новая причёска вызвала бурный ажиотаж, и многие желали узнать, почему он резко сменил стиль. Шарбонно отмахивался, говоря, что решил повзрослеть и попробовать что-то новое, особенно когда через пару месяцев он закончит обучение в колледже и поступит в университет.              Через пару дней после этого Винсент, по сарафанному радио среди своих однокурсников, выяснил, что тому самому шефу, который сжёг ему волосы, выдвинули обвинение за насилие над работниками. Юноша не без удивления выяснил, что той, кто это сделал, была Элоди Шарбонно, и она же собиралась продолжать это дело в суде, но позже этим вечером Винсент попросил её не тратить на это свои силы — это излишне, к тому же, юноша сам должен справляться со своими проблемами, иначе в будущем из него не получится ни достойного шефа, ни отличного управляющего. Ему было достаточно факта того, что его мама в любой ситуации была на его стороне.              Университет, который выбрал Винсент для дальнейшего обучения, находился в ближе к центру Парижа. Пришлось переехать и какое-то время жить в общежитии при университетском городке, по крайней мере, до тех пор, пока однажды Шарбонно, прогуливаясь по улицам, не заметил стоящее заброшенное здание в два этажа, на котором висела покоцанная временем табличка «Продаётся». Как юноша выяснил от жителей соседних домов, раньше в этом здании располагалась столовая, но во время войны она была разграблена солдатами Германии и впоследствии заброшена, так как владелец погиб, поэтому жители хотят продать это захолустное заведение кому-нибудь, дабы его наконец снесли. Более идеального варианта для Винсента не могло и быть. В тот же день он связался со своей матерью, получил от неё телеграммой всю сумму, которая пригодится для оплаты, — практически копейки, учитывая цены на недвижимость — и отдал её тем жителям, которые продавали старую столовую. Теперь это стало его новым местом жительства, и, как он был уверен, началом его собственного ресторана.              Теперь к его учёбе и подработкам (он не забросил их, ни одну из них) прибавился его собственный дом, который нужно было вычистить, вытереть, обустроить. Шарбонно никогда не любил грязь и особенно не любил крыс, которые в изобилии бегали по полам заброшенной столовой. Тогда на заднем дворе появились первые капканы, в которые Винсент ловил грызунов, после чего оставлял их там умирать и выбрасывал. Свой дом он убирал сам — первым делом занялся вторым этажом, одной из комнат там, планируя, что это будет его будущая спальня. Он также определил, где будет ванная, кухня и гостиная, то же самое сделав и внизу. Оказалось, в старой столовой ещё были остатки былой славы — морозильная камера, печи и плиты, которые нужно просто модернизировать, а затем пустить в дело. В старом офисе, который принадлежал бывшему владельцу, Винсент нашёл множество папок с бумагами и тетради, в которых были расписаны критерии подбора хороших продуктов, меню, принципы распределения бюджета и многое другое. Шарбонно зачитывался этими старыми бумагами даже в университете, потому что столько полезных знаний нельзя было упускать. Конечно, с других подработок он уже знал азы работы повара, управляющего и шеф-повара, но лишняя информация никогда не помешает.              По просьбе Винсента его мама прислала ему множество посылок, в которых содержались его личные вещи — его разобранный по доскам (пришлось потом несколько дней собирать) рабочий стол, лампа, шкаф (его Шарбонно чудом не забросил, ибо одна из дверей его чуть не задавила — кто ж знал, что она такая тяжёлая?) и прочие мелкие вещи, которыми он обставил спальню на втором этаже. Не привезли только его кровать (и слава богу), так что Винсент продолжал спать на голом матрасе, но ему этого было достаточно — иногда он не спал вообще, а чаще всего его хватало только на то, чтобы по-быстрому выполнить практические задания и завалиться спать, даже уже не морщась из-за запаха пыли.              Со временем нагрузка становилась всё выше. Винсент чувствовал, как близится к тому, чтобы упасть в обморок от истощения. Он слишком похудел, круги под его глазами потемнели и остались уже на всю жизнь, а зрение покинуло его окончательно. Ещё со средней школы оно начало медленно падать, но когда он, сломав себе весь режим сна, стал делать практику под слабым светом одинокой лампы ночью, читать конспекты с фонариком и переживать из-за нового места жительства, хорошее зрение собрало чемоданы, помахало ему ручкой и уехало на тот свет, оставив Шарбонно с минусами, при которых он с трудом видел на расстоянии вытянутой руки.              Сначала, когда он оповестил свою маму об этой проблеме, Элоди прислала ему одну из пар своих очков, которые немного сделали его жизнь лучше — по крайней мере, он больше не впечатывался в стены и не гладил мусорные пакеты, принимая их за кошек. Но когда Винсент в очках явился на кухню подработки, он осознал — с ними невозможно существовать. Едва он поднимал любую крышку или зажигал огонь, линзы сразу запотевали и превращали его в слепца, который только на ощупь способен понять, что делать. В условиях, когда жар и пар были практически постоянными, очки являлись худшим способом восстановить зрение. Поэтому Шарбонно отправил очки обратно, решив, что перейдёт на линзы. Это он и сделал, продолжая носить их и по сей день.              Постепенно в университете у него начали появляться друзья, хотя он бы назвал их знакомыми. Одним из таких стал Жюльен Лерой, который учился с ним в одной группе — однажды их посадили вместе, они разговорились и обнаружили, что у них есть много общего. Светловолосый парень очень хотел денег и признания, только, в отличие от Винсента, он ничего не делал, чтобы добиться этого, полагаясь только на свою удачу.              Также у Лероя была мама-садовод, которая выращивала экзотические растения на продажу, и благодаря этому у Жюльена всегда были такие фрукты и овощи, о каких не могли и мечтать простые студенты. Однажды парень угостил Шарбонно лимоном. Когда кислый сок фрукта попал Винсенту на язык, тот на секунду почувствовал себя так, будто его рот сжался от ощущения вкуса. Разумеется этого быть не могло — даже такая кислая вещь, как лимон, не могла вернуть Шарбонно чувство вкуса, но то, какие чувства и ощущения вызвал первый укус, заставило юношу съест фрукт до конца и потребовать у оторопевшего Жюльена ещё. Позже Винсент даже попросил у Лероя, чтобы его мать позволила ему купить у неё саженец лимонного дерева, желательно с самыми кислым плодами, какие только есть. Теперь в квартире Шарбонно в большой белой кадке стояло деревце, о котором он не прекращая заботился, желая получить от него урожай тех самых фруктов, которые давали ему возможность почувствовать, какого это — действительно вкушать что-то. Примерно то же самое было и с сигаретами, с которыми его познакомил тот же Жюльен. Они снимали стресс, хоть и ненадолго.              Помимо Лероя, у Винсента было ещё двое знакомых, однако с ними произошла история, которая выходила за рамки простой дружбы. И это была та история, которую в будущем Шарбонно предпочёл забыть.              Одним из мест подработок Винсента раньше являлась небольшая столовая, располагающаяся в паре кварталов от университета. Он не считал это заведение подходящим для себя, но тем не менее проработал в нём около года дабы понимать, как всё устроено. Всё же, столовые тоже считались заведениями общественного питания. Именно во время данной подработки на Шарбонно однажды заострил внимание один из посетителей — рыжеволосый загорелый юноша, на вид старше Винсента на пару лет, с глубокими чёрными глазами. Шарбонно также замечал его пару раз в кампусах университета, но ни разу с ним не заговаривал, поэтому и не стал бы заводить разговор, если бы сам парень однажды не обратился к нему.              — Ты учишься на гастрономическом, si? — Винсент, до этого выставляющий тарелки с салатом на прилавок, приподнял голову, смотря в чёрные глаза напротив. — Я не первый раз замечаю тебя тут… Тебя заставляют здесь пахать?              — Нет, разумеется. — Шарбонно ответил максимально недружелюбным тоном, стремясь прекратить нежелательное общение и вернуться к работе. Однако рыжеволосый оказался куда настойчивее. В этот день он, догадавшись, что Винсент не в настроении, оставил его в покое, но продолжал пытаться завести диалог снова и снова. Как Шарбонно выяснил, рыжеволосого звали Идальго, и он, как подсказывали некоторые слова в его речи и заметный акцент, являлся испанцем, который чудом сумел поступить на учёбу в парижский университет, ещё и на медицинское направление. Винсент как-то раз подметил, желая тем самым подколоть Идальго, что тот, как иностранец, живёт в общежитии и может питаться в университетских столовых, а не тратить время на походы в другое место. Испанец, однако, не обиделся, а объяснил, что ему отказали в посещении мест общепита из-за его происхождения. К тому же, была история с кражей на одной из кухонь, и её повесили именно на Идальго как на крайнего.              Встречи Шарбонно и испанца продолжились, Идальго даже стал ловить Винсента в коридорах университета, здороваясь с ним. Он также познакомил Шарбонно с ещё одним своим другом — Людовиком, немного застенчивым белобрысым юношей, что пока был новичком во всей университетской жизни. Эти двое, наравне с Жюльеном, стали главными приятелями Винсента в его первые два года учёбы в университете.              Как Шарбонно и собирался, спустя год работы в столовой он уволился, сменив эту подработку на работу в другом месте, с довольно жестоким шеф-поваром, пока не зная, чем всё может кончиться. Винсент не видел в поведении шефа проблемы, полагая, что чем жёстче ведёт себя начальник — тем лучше будет дисциплина, поэтому продолжал работать, просто становясь незаметнее, чем в других местах. Идальго пару раз посетил это место, прося именно Шарбонно что-нибудь приготовить для него, по сути становясь одним из главных ценителей блюд, что Винсент создавал.              Испанец настолько часто стал мелькать в его жизни, что Шарбонно постепенно привык к нему, принимая его шутейки, небольшие розыгрыши и иногда бесящие монологи на испанском. С какой-то стороны, Идальго и Людовик немного оживляли в остальном серую университетскую жизнь Винсента. Пусть он и учился ради более великой для себя цели, это не означало, что учёба не могла ему надоесть, особенно когда дело касалось предметов, являющихся бесполезными, по его мнению. Из-за этого Шарбонно несколько раз прогуливал их вместе с испанцем, который был только за составить ему компанию.              И в какой-то момент Винсент начал замечать, что занимает гораздо более значимое место в жизни Идальго, чем ранее. Испанец стал встречать его у ворот университета или у дома (даже тогда, когда их занятия совершенно не совпадали по времени), посещать другие места подработок, даже иногда старался делать подарки, пусть и не очень удачно — у Идальго плохо получалось с рукоделием и чем-то подобным. Сначала Шарбонно принимал это как должное, действительно обратив внимание на ситуацию лишь тогда, когда испанец начал неловко флиртовать с ним. Получалось это настолько ужасно и прямолинейно, что Винсент не смог не поддразнить:              — Ты пытаешься соблазнить меня, чтобы я сделал для тебя скидку? — Идальго пару раз моргнул, когда понял, что его раскрыли, но отступать не стал, пусть его загорелые щёки стали чуть краснее, будто стремясь к повторению цвета волос.              — Скидка это хорошо, amigo, но я всё же был бы более заинтересован в том, чтобы ты подтвердил, имею ли я на что-то шансы. — Шарбонно выгнул одну тонкую чёрную бровь на секунду, не ожидая, что вместо того, чтобы, будто броненосец или ёж, свернуться в клубок и отмолчаться, испанец решит идти до конца. Эта проявившаяся черта немного привлекла Винсента.              — Продолжай в том же духе, и может быть у тебя действительно что-то выйдет. — Идальго в ответ просиял.              Именно с этого момента взаимоотношения испанца и Шарбонно стали меняться. Идальго не стал отступать, продолжая пытаться расколоть скорлупу вокруг Винсента, а тот отмахивался и делал вид, что на него это никак не влияет, лишь иногда давая парню ложную надежду, будто у него получилось. Но играя в подобное Шарбонно сам не заметил, как его унесло намного глубже. Он всё чаще вспоминал свои школьные годы, когда впервые понял, что неравнодушен к мужчинам, вспоминал также и предостережения своей матери, что с годами не изменила этой своей точки зрения. Однако сердцу приказать ничего не делать, в отличие от любой другой части тела, Винсент не мог. Да, ему стал нравиться Идальго. И когда испанец первым признался в том, что — неосознанно для него — желает ответить Шарбонно взаимностью, Винсент, на свой страх и риск, ответил: «Да».              Они встречались тайно — только в тех местах, где абсолютно никто не мог увидеть, что на самом деле они больше, чем два друга. Для Шарбонно Идальго стал тем, кто забрал его первые поцелуи, пока они прятались в укромных уголках или в комнате общежития, пока соседи испанца не прерывали это. К чему-то большему они не приблизились, в основном из-за желания Идальго сначала закончить с учёбой. Винсент поддержал его, так как тоже первым делом собирался развить ресторан, потом переключившись на что-то другое. Они оба условились, что никогда никому не расскажут об их тайне, и единственным исключением стал Людовик — Идальго похвастался, что его приятель такой же, как сам испанец и Шарбонно, поэтому ничего не расскажет. Отношения Винсента и Идальго длились до конца первого курса и дальше, до тех пор, пока не пришла осень второго.              Однажды Идальго не пришёл на пары, не навестил Винсента на подработке. Шарбонно показалось это подозрительным, он стал пытаться докопаться до правды, но неважно, куда он обращался и кого спрашивал — все отвечали одно: испанец в спешке вернулся в свою родную страну. Винсент старался связаться со своим возлюбленным, писал ему письма, но ни одно из его посланий не получило ответа. В отчаянной попытке добраться до Идальго Шарбонно чуть не уехал в Испанию, тайно от всех, но на вокзале передумал и отказался от этой затеи. Пока он верил, что Идальго вернётся, ведь он не мог просто покинуть его, не тогда, когда обещал, что они будут вместе «и до тех пор, пока Солнце не взорвёт Землю». Эта вера жила внутри Винсента больше года, но одним утром, проснувшись, Шарбонно ясно осознал — испанец уже никогда не вернётся. Неважно, из-за чего он сбежал, главное сам факт этого действия, факт предательства. И как со всеми неудачами в своей жизни, Винсент вычеркнул историю с Идальго из своего сердца, пусть и оставив на нём небольшой, но глубокий шрам. Какое-то время рядом был Людовик, который никуда не делся, но пути двух юношей разошлись после университета. Спустя несколько лет Шарбонно однажды увидел светловолосого на улице, не одного, а с девушкой, которая несла на руках ребёнка. Людовик тоже оказался вычеркнут с ещё большим отвращением.              И Винсент никогда не узнал о том, что Идальго отправился в Испанию в надежде помочь одному из своих родственников вылечить смертельно опасную болезнь, но в итоге заразился ею сам, оставшись на родине ради того, чтобы не подвергнуть той же опасности самого Шарбонно.                     Со временем, используя деньги, что присылала ему мать, стипендии, которые Винсент получал за отличную учёбу и зарплату с его подработок (в скором времени он бросит их, он получил все знания, что были необходимы, дальше ему нужно идти самому), он окончательно переделал старую столовую, сделав в ней ремонт, проведя коммуникации и прочее. Пока это было далеко от того идеала, который он рисовал в своей голове, но начало было положено, а начиная что-то Шарбонно непременно доводил всё до конца. Так было с его едой, которая теперь была великолепна, все его работодатели оценили его старания и труды, что он вложил. Винсент ликовал — он знал, что в итоге его блюда будут ничуть не хуже, чем у людей, которые чувствуют вкусы.              Сделав на первом этаже небольшой зал с четырьмя столиками для двоих человек каждый, а также кухню с тремя плитами у стены, Шарбонно рискнул и открыл своё самое первое бистро, которое сначала работало только по выходным (в силу его учёбы, ему нужно было пробыть в университете ещё два года для получения высшего образования). Название для своего заведения он придумал ещё в детстве — «La Gueule de Saturne».              Сначала к нему приходили только пенсионеры и малоимущие семьи, которых устраивало близкое расположение и невысокие цены — на данный момент продавать свой талант пришлось задёшево, потому что иначе бизнес загнулся бы, начни он сразу ставить ту цену, которую считал приемлемой. Готовил Винсент в одиночку, используя подручные материалы и продукты, со многими из которых ему помогала мать Жюльена Лероя (только Шарбонно ел те самые кислейшие лимоны, которые она никому не могла продать). И тем не менее, от его блюд все клиенты оставались в восторге. Меньше чем за месяц популярность заведения Винсента взлетела до небес, по крайней мере, в пределах района, где оно находилось. Постепенно пожилые люди стали просить у него, чтобы он работал всю неделю — самих посетителей становилось так много, что Шарбонно стал загибаться не только в будни, но и по выходным. Пришло время начать нанимать людей.              Денег, что стал приносить Винсенту его небольшой бизнес, не хватало на профессиональных поваров, поэтому в самом начале он нанимал, грубо говоря, кого попало — пара поваров пришли к нему с тех самых подработок, где когда-то был он сам, а одного, который согласился быть и поваром, и уборщиком, и посудомойщиком, Шарбонно нашёл на улице. Это был Мохаммед Бернар, который в дальнейшем остался одним из поваров Винсента навсегда.              Беглый африканец-нелегал имел связи со своими людьми в нелегальной рабочей среде Франции. Таким образом, через Бернара, Шарбонно настроил поставки материалов для расширения бистро и усовершенствования кухни, к нему начало идти всё больше работников — таких же нелегалов, как и Мохаммед. Винсент знал, что со временем избавится от них и заменит на действительно достойных людей, но на данный момент ему хватало этого — бистро продолжало получать неплохие деньги, о нём узнавали всё больше и больше. Но вместе с плюсами шли и минусы.              Едва заведение Шарбонно вышло за рамки простой забегаловки, как к нему сразу же в дверь постучались налоговые службы, прося определённую сумму за то, чтобы его заведение не прикрыли — из дома его не выгонят, это была его собственность, но бистро закрыть могли. Винсент начал разбираться с этой проблемой, когда на голову стали свалиться следующие — для получения необходимых грантов, статуса работодателя и права на расширение необходимы были лицензии, разрешения. Ещё, поскольку страна вставала с колен после победы над фашизмом, в городах активно развивалась культурная и общественная жизнь, появлялось ещё больше ресторанов, домов моды и им подобного. Помимо бюрократии Винсенту в спину ударяла конкуренция, которую он мог не выдержать.              С подработок в начале 1960 года Шарбонно уволился, дабы удержать своё дело в своих руках и при этом не завалить учёбу. Разумеется, в университете стало быстро известно, что он начинающий ресторатор, и некоторые преподаватели приходили к нему обедать или ужинать, иногда с семьями — таких людей Винсент быстро убеждал дать ему больше свободного времени или вообще отпускать с пар, дабы он мог продолжать работать над рестораном. Он научился убеждать — ему позволяли. Что ж, власть над людьми шла из их желудков.              Когда начали ходить преподаватели, заинтересовались и студенты. Жюльен был одним из первых, кто пришёл посмотреть на заведение Шарбонно. Хоть он и скривил лицо, увидев отсутствие интерьера и большие очереди на входе, от еды своего друга он остался в восторге. С собой Лерой привёл некую Соланж Белькур, студентку с курса выше. Именно она подала Винсенту хорошую идею о том, чтобы изобрести что-то оригинальное вроде строгого меню, которое каждый день меняется — в условиях конкуренции оригинальность была одной из главных вещей, за счёт которых можно было выставить своё заведение в выгодном свете. Другие студенты, которые были к еде придирчивее, чем преподаватели, также предлагали идеи того, как Шарбонно мог бы улучшить свой бизнес, многие желали ему удачи и успехов.              Но сам Винсент чувствовал, как его буквально разрывает на части. Он пытался усидеть на всех стульях сразу — и хорошо учиться в университете, и планировать будущее своего бистро, и готовить, и разбираться с персоналом, планировать закупки, платить налоги и многое-многое другое. Здоровье юноши не выдержало — весной он свалился с тяжелейшими болями в голове в обморок прямо посреди работы. Куратором его группы в университете было принято решение вызвать мадемуазель Шарбонно.              Элоди не заставила долго себя ждать, прибыв в город на следующий день после того, как получила письмо. Винсент лежал в больнице — его пришлось откачивать. Мадемуазель Шарбонно быстро ввели в курс дела друзья юноши и его преподаватели, которые рассказали Элоди то, чего она не знала. Нет, женщина была в курсе о бизнесе своего сына и о том, что он хорошо развивается, но обо всех проблемах Шарбонно предпочитал умалчивать, полагая, что сам справится и ему не нужно нагружать этим ещё и свою мать.              Пока Винсент был в больнице, Элоди разобрала большую часть его дел и договорилась с учителями в университете, что её сын сдаст всё, но с задержкой — у него, в конце концов, не просто мелкая работа, а настоящий ресторан на плечах, он имеет право на больше свободного времени. Также, из-за настойчиво требующей мадемуазель Шарбонно, для Винсента было сделано исключение из правил, которое позволяло ему получить высшее образование на год раньше — Элоди знала, что её сын просто сгорит, если будет продолжать и дальше совмещать работу и учёбу. Она бы ещё поняла, если бы работа была лёгкой или быстрой, но её мальчик выбрал сложный путь, он уже знает всё, что ему нужно (он так сказал ей в письмах), соответственно для него нет смысла продолжать получать знания, когда он уже начал получать деньги со своего бизнеса.              Мадемуазель Шарбонно также немного переработала дела с персоналом в заведении сына. Оказалось, что он содержал слишком много людей, часть из которых вполне могла быть в дальнейшем убрана. На Винсента уже сейчас работало десять поваров, двое официантов (сначала повара сами разносили блюда клиентам, но это отнимало много времени), уборщик и посудомойщица. Отсутствовали менеджер и администратор, которые как раз могли бы выполнять работу за Шарбонно, пока тот учится. Элоди сама стала менеджером своего сына, изучив его тетради, куда он записывал расходы, выплаты, списки закупок и многое другое.              Пришёл в себя Винсент только через неделю, на выходных. Врачам удалось его спасти, за что Элоди была им бесконечно благодарна. Она каждый день сидела у кровати своего ребёнка, с сжимающимся от боли сердцем смотря на его острые скулы, чернейшие круги под глазами и худое, истощённое тело. Она не могла оставить его одного сейчас.              — Мама? — тут прозвучал голос со стороны Винсента, пока Элоди сидела рядом. Женщина сразу же подняла глаза, вставая и обнимая юношу, выдыхая. Одной рукой сын ответил ей тем же.              — Здравствуй, мой мальчик. — Шарбонно усмехнулся, отводя глаза. Отчасти он соскучился по тому, как мама называла его. — Тебе уже лучше? — Винсент кивнул, слегка приподнимаясь на подушках. В виски ему всё ещё стучало, он поморщился, и Элоди быстро заметила это. — Больно? Врачи предупредили, что ты, скорее всего, будешь страдать от хронических болей после всего того, что ты над собой натворил.              — Просто восхитительно. — усмехнулся Винсент, прикрывая глаза рукой. Будто ему мало проблем… — Что случилось, пока меня не было?              — Я поговорила с твоими преподавателями. Тебя выпустят из университета на год раньше, и ты получишь диплом о высшем образовании. Также, я немного «прибралась» на твоей кухне, поправила тебе твои вычисления по поводу бюджета и остальное, по мелочи, чтобы твоя основа осталась при тебе. У меня есть свои рекомендации по поводу того, что делать дальше, но на данный момент я не буду озвучивать их, покажу, когда тебя выпишут. — Шарбонно раскрыл глаза, поражённо смотря на Элоди.              — Мам, ты… Зачем? Я мог бы справиться сам. Я должен был. — он умолк, когда мама погладила его по голове по немного отросшим волосам.              — Никогда не стыдно просить помощи, когда ты понимаешь, что не справляешься, мой мальчик. Я — твоя мать. Я помогу тебе, даже если не разбираюсь в том, чем ты занимаешься. — невольно в носу у Винсента защипало, но он сдержал себя. Плакать он всё ещё не собирался. Вместо этого он притянул к себе свою маму — по сравнению с ним низкую, хрупкую, но такую сильную и самоотверженную — и обнял одной рукой, прикрывая глаза.              — Спасибо, мама.              — Не за что, мальчик мой.              Пару месяцев Элоди была рядом с Винсентом — она помогала ему с учёбой, дабы он завершил свой последний год обучения с отличием, а в случае с делами бистро стала его личным менеджером, который помогал ему вести списки и платить налоги — подобное у Элоди получалось прекрасно ещё с её офисной работы, она была бухгалтером, поэтому всю необходимую базу она вела без помощи своего ребёнка. Шарбонно сосредоточился на персонале и качестве блюд — ему нужно было найти более квалифицированных работников и поставщиков, если он планирует в ближайшем будущем начать рекламировать своё заведение уважаемым людям и критикам. Благодаря помощи его матери Винсент смог заняться действительно важными вещами, и он, как и всегда в своей жизни, был бесконечно благодарен Элоди за то, что она была рядом с ним и поддерживала его.              Таким образом, Шарбонно смог организовать свои дела. Он избавился от ненужных ему уборщика и посудомойщицы, уволил одного из поваров, что не справлялся со своими обязанностями, а также со временем сократил штат официантов, оставив только одного. Самый пик популярности его ресторана прошёл, теперь всё стало спокойнее, можно было закончить обустройство и заодно начать обставлять собственную квартиру.              Скинув груз на шее в виде учёбы и с гордостью повесив над своим шкафом диплом о получении высшего образования, Винсент полностью посвятил свободное время себе. Он начал закупать себе в дом красивую мебель, стеллажи, выбрал кухню, набрал кухонные принадлежности. Его лимонное деревце очень красиво смотрелось на кухне, оно дало первые плоды благодаря уходу с его стороны. Лимоны оказались кислее некуда — это было прекрасно. Что ещё было прекрасно, так это исполнение ещё одной его даней мечты — он купил себе несколько копий картин Франсиско Гойи, и самую лучшую из них, о Сатурне, повесил в своей гостиной на самом видном месте.              Дела шли всё лучше и лучше, однако Шарбонно начал замечать кое-что — отсутствие дисциплины в его ресторане. В первый год это было простительно, он только начинал свой путь и не мог следить за всем и сразу, но теперь, когда шёл 1961 год и его бистро постепенно притягивало внимание ресторанных критиков, чьё мнение ему было очень важно, он не мог позволить своим работникам вести себя непрофессионально. Сначала он пытался делать замечания, надеясь, что этого хватит, чтобы люди подумали над своим поведением и остановились. Но чуда не случилось — повара и официант прислушалась только на первых порах, потом всё пошло по новой. Единственным, кто всегда вёл себя почтительно и правильно, был Мохаммед Бернар, но в нём у Винсента сомнений не было — африканец благодарен ему, он не посмеет как-то его опозорить. А вот остальные — посмеют. Значит, ему придётся стать суровее, дабы удержать весь свой персонал в ежовых рукавицах.              Сначала Шарбонно перешёл от замечаний к прямым оскорблениям и угрозами увольнений. Из-за того, что такое поведение для него было в новинку, невольно его сердце кровью обливалось каждый раз, когда на него смотрели с испугом или со страхом, но постепенно, когда сотрудники поняли, что это лишь «дружеские предупреждения» с его стороны, они перестали боятся, перестали слушаться. Их неповиновение выводило Винсента из себя.              Однажды шеф ударил одного из поваров по щеке. Пострадавший вскрикнул, прикрывая себе лицо рукой и неверяще смотря в сторону Шарбонно, чья рука немного покалывала. Он не ожидал, что ударит так сильно, но этот испуг в глазах человека напротив… он стоил этого. Ему захотелось ударить ещё. Окончательно поставить на место зазнавшегося червяка. Винсент вовремя сдержал себя, однако метод восстановления контроля запомнил. Теперь его подчинённые начнут бояться и уважать его.              Они начали. Но в то же время, им это не понравилось. Чем же? Он просто ставит их на своё место, где они должны быть, раз они не умеют уважать того, кто даёт им работу и платит деньги. Шарбонно даже слегка удивился, когда повара начали увольняться, не желая иметь с ним дел, но это было ничего — он всегда найдёт новых. Как раз недавно Винсент решил начать новую систему ежемесячных ротаций. Таким образом он будет избавляться от непрофессионального мусора в своём заведении сразу же, оставляя только тех, кто может его удивить и порадовать. Бистро Шарбонно набирало популярность, он становился всё более и более успешным работодателем и шеф-поваром, многие желали получить место среди его подчинённых.              Наступил 1962 год. О его заведении знали во всём городе, он успешно провёл первые месячные ротации, получив себе в команду наравне с Бернаром Бастьена Фурнье — такого кулинара и кондитера нельзя было выпускать из рук, что Винсент и сделал. Также примерно в это же время в «La Gueule de Saturne» пришёл необычный гость. Он заказал всё меню, много расспрашивал официанта (их приходилось менять даже чаще, чем поваров) о том, почему меню именно такое, интересовался интерьером вокруг. В итоге он попросил позвать шефа, и, когда появился Винсент, сначала не поверил, что Шарбонно является ещё и владельцем бистро. Как шеф и думал, это был ресторанный критик — ту самую крохотную дырочку за портьерой в стене он проделал в первые месяцы, желая знать любое мнение о своих блюдах от каждого клиента.              Мужчина оказался доволен беседой с Винсентом, и уже на следующий день в газете появилась рецензия, подобная открытым вратам в Рай — критик на высочайшем уровне оценил заведение Шарбонно, назвав его одним из лучших в городе и во всей Центральной Франции, желая молодому шефу благ и процветания. Винсент чувствовал себя так, будто заново родился, когда вешал этот отзыв на стену в своём кабинете. Он знал, что добьётся этого успеха. Теперь нужно было лишь закрепить его.              После первого критика пришли и другие, также желающие быть анонимными, но Шарбонно всегда хорошо умел читать людей, да и к тому же у всех критиков были общие черты, которые отличали их от простых клиентов. Ещё в бистро начали приходить гурманы, желающие попробовать самые лучшие блюда лично от шефа — так Винсент познакомился с Гийомом Леграном, кто в дальнейшем ввёл Шарбонно в высшее общество Франции. В этом самом обществе Винсент впервые познал алкоголь и обнаружил в себе тягу к винам, пусть ему и хотелось блевать от них — они горячили глотку, но буквально лишали здравых мозгов. Кто-то из его новых богатых знакомых также подарил ему на двадцать второе день рождение виолончель. Этот музыкальный инструмент Шарбонно понравился даже больше пианино, на котором он играл в школе, и Винсент выучил несколько музыкальных композиций для струнного творения. Однако долго играть на виолончели он не мог, — работа не отпускала — поэтому подарок занял своё место в гостиной на стойке, периодически покрываясь пылью.              Тем не менее, невзирая на блестящие победы, иногда появлялись подводные камни. Несмотря на похвалы от критиков и посетителей, Шарбонно из раза в раз получал один и тот же минус — его еда не казалась настоящей. Никто не мог объяснить ему, в чём дело, но все настаивали на том, что в его блюдах отсутствует любовь. Винсент каждый раз закатывал глаза, едва читал про одни и те же отрицательные стороны в его готовке, по мнению критиков. Он что, мама, которая готовит еду своему сыночку? Он профессиональный шеф-повар, его еда и выглядит прекрасно, и на вкус — нормальным людям по крайней мере — восхитительна. Разве он мало усилий приложил, чтобы достичь такого уровня?              Ещё обиднее стало в 1963 году — тогда в городе был критик от Мишлен, устраивавший конкурс на самое лучшее блюдо для всех заведений общественного питания. Винсент лично готовил для этого конкурса и в полной уверенности своей победы ожидал первое место, но он получил второе. Второе — и снова единственное, что не понравилось всем в его еде, было отсутствие любви. Когда вручали награды, Шарбонно улыбался и не выглядел обиженным из-за получения второго места, но в глубине души кипел от злости, смотря на победителя. В дальнейшем Винсент не единожды участвовал в подобных конкурсах, выигрывая только серебро и золото, но и по сей день он не понимал, что ещё ему нужно сделать, дабы в его блюдах появилась любовь. Он перепробовал всё… но ничего не было достаточно.              1964 год — его заведению скоро будет пять лет, а ему самому — 24 года в октябре. Он был одним из самых молодых шеф-поваров Франции, его карьера была на высоте, он получал несколько тысяч евро ежедневно, его блюдами восхищались. Он был доволен собой, и всё же противно иногда сосало под ложечкой, особенно когда он смотрел вниз по улице и видел недавно открывшийся Макдональдс. Как люди могли есть такую гадость, которую ещё и невозможно было приготовить на нормальной кухне? Винсент пытался, но это был первый его проигрыш за много лет на поприще шеф-повара.              Критики продолжали приходить в его бистро — не так давно он познакомился с необычными представителями этой профессии, а именно с Армандом и Виолеттой Вашер, которые оказались супружеской парой, оценивающей рестораны вместе. Его блюдами они также остались довольны, но Виолетта подметила, что опять в блюдах Шарбонно нет искренности, зато присутствует нечто похожее на стерильность, самолюбие. Винсент спросил их, не выдержав, как он может это исправить, но и чета Вашер ничего путного ему не объяснила, лишь сказав, что он сам рано или поздно всё поймёт. Шарбонно только улыбнулся, внутренне сжимая кулаки.              Когда ему исполнилось двадцать четыре, Винсент написал своей матери письмо, в котором приглашал её в свой ресторан — в последний раз она приезжала тогда, когда он не справлялся с делами, и он желал показать ей, как сильно всё изменилось. Он писал ей каждый месяц-два, редко звонил по телефону (ей не нравился его голос), стал чаще курить. Шарбонно предложил сам оплатить ей поездку туда и обратно, у него было более чем достаточно средств, чтобы сделать это. Тем не менее, в ответном письме мать отказалась от его услуг. Винсент усмехнулся, когда прочитал эти строки. Разумеется. От такой, как Элоди Шарбонно, он меньшего и не ждал.              Женщина приехала ближе к вечеру, на такси. Ради такого гостя шеф закрыл свой ресторан раньше положенного, распустив всех по домам и лично приготовив свои самые лучшие на данный момент блюда. Элоди он встретил у дверей бистро — она стояла, изучая вывеску, сложив руки на груди. Винсент стал намного выше, чем она, возвышаясь над ней на две головы.              — «Рот Сатурна»… — услышал он, подходя к своей матери. — Интересное название ты всё же выбрал, мой мальчик. И дизайн твоего бистро… это было сделано специально, чтобы соответствовать атмосфере? — с возрастом мадемуазель Шарбонно стала говорить с ним всё более саркастично, но Винсент, усмехаясь, знал, что так они всего лишь шутят друг над другом. Было иногда приятно повеселиться с кем-то, кроме самого себя.              — Разумеется. Всё только для этого, мама. — он предложил ей локоть, но Элоди отказалась, входя в заведение самостоятельно, её сын последовал за ней. Шарбонно оставил один из столиков посреди зала, поставив туда — исключительно для его матери — и закуску, и два блюда, и десерт, дополнив это небольшим букетом цветов из маков (его мама любила маки) и свечами. — Пожалуйста, присаживайся.              — Надо же, ты обустроил тут всё так для меня? Как трогательно. — мадемуазель Шарбонно села, поправляя юбку, после чего, немного потерев виски от постоянно преследующей её головной боли, выпила воды, которую Винсент протянул ей — он заранее подмешал туда немного транквилизаторов. У его матери начались серьёзные проблемы со здоровьем, она стала плохо спать из-за кошмаров и страдать тревожным расстройством, и поэтому только транквилизаторы, которые ей покупал Шарбонно, могли ей помочь. Из-за всех этих проблем лицо Элоди осунулось, зелёные глаза немного потухли, а скулы и складки на лице и коже проявились чётче. Но даже под воздействием возраста — ей скоро исполнится сорок пять лет — она по-прежнему была для него самой лучшей женщиной. Если опустить факт того, что себя он уже давно стал ценить намного сильнее.              — Боли тебя всё ещё беспокоят? — уточнил Винсент, присаживаясь на противоположный стул. Он не собирался есть — свою порцию нужных питательных веществ в виде перемолотой жидкости из блендера он уже выпил два раза за день. Женщина неопределённо махнула рукой.              — Не так часто, но бывает. Твои транквилизаторы помогают, мальчик мой. — Шарбонно позволил себе слегка улыбнуться, будучи довольным, что его лекарства и материальная помощь спасают его мать. Элоди тем временем надела на шею салфетку, дабы не испачкать рубашку и пиджак, после чего неспешно приступила к еде. Винсент сидел тихо, уложив голову на скрещенные руки, наблюдая за ней, ожидая её вердикта. Закончив со всеми блюдами, кроме десерта, мадемуазель Шарбонно протёрла уголки губ и кивнула.              — Ты действительно прекрасно готовишь, Винсент. Я очень горжусь тобой. Думаю, я не могу сказать что-то плохое о твоей еде, потому что я не чувствую ничего, что могло бы изменить моё мнение. — Винсент внешне только слегка склонил голову, принимая благодарность от своей родительницы, но в глубине души он ликовал. Наконец-то он нашёл человека, который ничего не говорит ему про якобы отсутствие любви в его блюдах. Это утешает.              — Спасибо, мама. — пока Элоди доедала десерт, Шарбонно позволил себе расслабиться, немного прикрывая глаза. Он знал, что его ресторан ждёт хорошее будущее, ведь он добился своего даже при отсутствии вкуса. Разумеется, какие-то проблемы ещё могут всплыть на его поприще, но он справится с ними так же, как справлялся с грязью, непрофессионалами и крысами в своём ресторане — избавится от них без следа.