Глава 1. Незажившие раны

Я бросила Леви Аккермана. Не называя причины. Просто это было необходимо. Затем, по иронии судьбы, его повысили до капитана отряда Разведкорпуса, и он стал моим непосредственным начальником. Моя задача – прокладывать и разрабатывать маршруты для новых экспедиций за стенами. Его задача – окатывать меня своим ледяным взглядом до конца жизни. И это вполне заслуженно.

***

Разведкорпус, кабинет капитана Леви. День выдался пасмурный, а за окном моросил дождь, от которого холодно даже внутри штаба. Леви стоял у письменного стола, спиной к двери, разглядывая маршрутную карту. Его осанка была по-прежнему безупречно прямой, но в уголке рта застыла тонкая, едва заметная складка напряжения. Он не обернулся, когда дверь открылась, а лишь слегка напряг плечи. Дверь закрылась с глухим щелчком. В кабинете пахло старой бумагой, мокрой кожей снаряжения и крепким чёрным чаем. Не отрывая взгляда от карты, он произнёс: — Фостер. Отчёт по запасам амуниции для южного участка должен был быть на моём столе вчера. Не понимаю, что может быть сложного в подсчёте ботинок и клинков. Он наконец повернулся, опершись ладонями о край стола. Его серые глаза, холодные и острые, как отполированная сталь, встретились с моим взглядом. В них не было ничего, кроме привычной отстранённой деловитости. Ни тени прошлого. Только ожидание служебного доклада. — Погода — дерьмо. На столе остывает чай. Если ты пришла по делу — говори. Если нет — есть работа, которую ты, судя по всему, не сделала. Я тяжело сглотнула. Я чувствовала его холодность. Отстранённость. Прагматизм до мозга костей. Прошло пару недель с нашего расставания. Он не спрашивал, почему я бросаю его. Это было не в его правилах. Он просто молча кивнул и покинул меня во всех смыслах. С болью и горечью в глазах, которые заметны были только мне. Я прошла в кабинет и ответила как можно нейтральнее: — К вечеру всё сделаю и принесу. Меня вызывал к себе Эрвин, была занята. Его взгляд на секунду задержался на мне, а затем снова скользнул к карте. Пальцы слегка постучали по дереву стола — быстрый, отрывистый ритм. — Эрвин… Понятно. Что-то важное, о чём я должен знать? Он взял со стола чашку, отпил глоток уже холодного чая, поморщился и поставил её обратно с лёгким, раздражённым стуком. — Нет. Мы просто обсуждали новый маршрут для следующей экспедиции. — Ты знаешь, что это значит. Я буду вести этот отряд по твоим линиям на карте. Буду смотреть, как люди гибнут, если ты ошибёшься на полдюйма. Их кровь будет на твоих чертежах, Фостер. Готова к этому? Он сделал шаг ближе, не нарушая личного пространства, но его присутствие внезапно стало осязаемым, плотным, как перед бурей. В его взгляде горел холодный, ясный гнев — не на меня, а на ситуацию, на нелепость и жестокость нашего мира. — Или ты хочешь доказать что-то? Себе? Мне? Я заметно глубоко вздохнула. Прикрыла глаза. В нос ударил его запах. Чёрт. В голове автоматически всплыли воспоминания, как он брал меня здесь, в этом кабинете, на его столе. Я покраснела. Выдала себя. — Я ничего не хочу доказать. Я хочу делать свою работу, как и ты делаешь свою. В повисшей тишине был слышен звук дождя. Его взгляд уловил краску на моих щеках. Что-то дрогнуло в его каменном выражении лица — не смягчение, а скорее мгновенное, почти невидимое напряжение в уголках губ и челюсти. — Понял. Тогда делай её хорошо. Потому что цена за ошибку — не твои чувства. Это чьи-то жизни. Отчёт к восемнадцати ноль-ноль. И перепроверь данные по южному участку трижды. Я не приму ничего, кроме идеального. Уяснила? — Да, — кратко кивнула я. Затем медленно повернулась и направилась к двери. Я чувствовала его взгляд на моей спине. Он был холоднее льда и одновременно прожигал, словно огонь. — Мэри. Если из-за твоей ошибки умрёт кто-то из моих… я тебе не прощу. Никогда. Я молча вышла из кабинета и поняла, что у меня дрожат руки. Я не выносила с ним разговоры тет-а-тет. Даже о работе. И я боялась его разочаровать, поэтому проверяла всё по много раз, когда несла ему документы или карты на проверку. Хотя мне казалось, что я уже и так разочаровала его достаточно. Хоть он об этом и не сказал. Через несколько дней, поздним вечером, я задержалась в картографическом отделе, чтобы в последний раз сверить координаты для завтрашней экспедиции. На столе горела единственная лампа, отбрасывая длинные, дрожащие тени. Дверь открылась без стука. Он стоял на пороге, за его спиной был тёмный коридор. Он был в своём обычном снаряжении, но без плаща, лицо бледное в тусклом свете. В руке он держал мой отчёт — несколько листов, аккуратно сложенных. — Нам выдвигаться через десять часов. Что ты здесь копаешься? — Почти готово. — Мне не нужно «почти». Мне нужно здесь и сейчас. Я прикрыла глаза. В воздухе появилось напряжение. Я знала, что он всё помнит. Что скучает. Всё знала. Поэтому не спорила с ним никогда. Молча выполняла все приказы. Работала без сна, если надо было. Я таким образом хотела извиниться за то, что сделала. Но разве за такое прощают? Я не знала ответа. — Я занесу отчёт через десять минут. После этих слов он шагнул в темноту, растворившись в ней бесшумно, как призрак. Дверь не захлопнулась, осталась приоткрытой, пропуская в комнату холодный сквозняк и звук его удаляющихся, чётких шагов. Когда мы с ним начинали отношения, я узнала его с другой стороны. Он никогда не говорил много. Он делал. Доказывал всё через поступки. Вот и я сейчас делала то же самое. Почти не говорила, но делала свою работу. Это всё, что я могла дать ему. Но каждый день я думала лишь о том, что совершила ошибку. Сглупила. Испугалась. Но дело было сделано. Через обусловленное время отчёт был на его столе. За окном опять шёл дождь. Он сидел за столом, склонившись над другой картой, но не над той, что касалась завтрашнего выхода. Это был старый, потёртый лист с набросками внутренних коммуникаций гарнизона. Он даже не поднял головы, когда я зашла. Рядом с ним стояла вторая кружка с чаем — свежим, пар ещё поднимался тонкой струйкой. Не его обычная чёрная заварка, а та, что предпочитала я — с мятой. Её он доставал редко и только из запасов, которые хранил на дальней полке. — Чай остынет. Пей, пока горячий. Отчёт посмотрел. Принято. Я посмотрела на чашку чая, что он подготовил для меня. Что-то внутри кольнуло. Молча подойдя ближе, я аккуратно опустилась на стул, словно боясь создать лишний шум. Посмотрев в окно, я наконец нарушила тишину: — Опять дождь. Если завтра он не прекратится, нужно будет переносить экспедицию. Он коротко, с лёгким презрением фыркнул, откинувшись на спинку стула. Его пальцы постукивали по ручке ножа, лежавшего на столе рядом с картой. — Перенести? Титаны не переносят свои прогулки из-за дождя. Мы — тем более. Он внимательно посмотрел на меня, когда я взяла чашку в руки. — Но ты права. Видимость будет дерьмовая. Я скорректировал маршрут. Проведи свой отряд по ущелью «Воронья кость». Там хоть скалы сверху прикроют. Он сделал паузу, словно взвешивая свои слова, а затем добавил: — Это не в первоначальном плане. Эрвин не в курсе. Если что — скажешь, что это моё решение. И экипировку проверь сегодня, а не утром. Особенно крюки. Ржавчина на них в такую погоду прирастает, как чума. — Я всё сделаю. В кабинете повисла длинная, затяжная пауза. Слышен был только шум дождя. Я сделала глоток чая — слишком громко. Мой любимый чай. Чёрт, зачем он заставляет меня вспоминать… Перевела взгляд на его руки на столе. В голове опять всплыл тот вечер. Блять. Наш первый секс здесь. Было страстно. Громко. Слишком хорошо. Я нервно сглотнула, делая ещё один глоток. Он заметил мой взгляд. Заметил нервный глоток. Его собственные пальцы замерли на столе, прекращая отбивать барабанную дробь. — Знаешь, что самое дерьмовое в этой комнате? Здесь слишком много… воспоминаний. Мешает сосредоточиться. Он резко встал, отодвинув стул с резким скрежетом. Подошёл к небольшому шкафу, открыл его и достал оттуда сложенную карту и флягу. Положил их на стол рядом с моей кружкой. — Вот. Скорректированный маршрут. И концентрат. На утро. Чтобы не дремала в седле. Я молча посмотрела на свою кружку. — Да, я понимаю, о чём ты. Я тоже помню… — сказала я, нервно перебирая пальцами. Он замолчал. Замер. Даже дождь за окном словно притих на мгновение. Его спина, всегда такая прямая, напряглась, будто под грузом невидимой тяжести. — Не надо. Не говори об этом. Ты всё решила. Я принял твоё решение. Это… заживает. Или должно зажить. А такие слова — они как соль на рану. Бесполезная боль. Наконец он повернул голову, бросив на меня короткий, острый взгляд через плечо. В его глазах не было гнева. Только усталая, выжженная пустота и что-то ещё — тень того самого вечера, мелькнувшая на миг и тут же похороненная. — Работа у нас одна. Выживание. Всё остальное — роскошь, которую мы не можем себе позволить. Ты сама это знаешь. — Ты прав. Больше не буду. Спасибо за чай, — говорю я отрывисто, оставляя недопитую кружку на столе. Я уже взялась за дверную ручку, когда его голос, тихий и лишённый всякой интонации, снова остановил меня. — Мэри. Последовала тишина. Леви медлил, прежде чем продолжить. — Завтра. «Воронья кость». Там есть обрыв слева, сразу после второго изгиба. Скала подточена водой. Держи свой отряд подальше от края. Сам проверял в прошлом месяце — грунт сыплется. Леви выдержал паузу, на этот раз более тяжёлую. Когда он заговорил снова, слова были выдавлены наружу с усилием, будто стоили ему физической боли. — И надень что-то потеплее под мундир. В ущелье ветер… пронизывает. Чёртов сквозняк. Он не сказал «береги себя». Он никогда не говорил таких слов напрямую. Но этот сухой, практический совет о тёплой одежде и опасном обрыве был его языком. Языком человека, который не мог позволить себе заботиться, но всё равно, чёрт побери, делал это. Всё, что он мог дать теперь — это шанс выжить. — Надену. И спасибо за уточнение, возможно, это спасёт кому-то жизнь. Я киваю в знак прощания и выхожу из его кабинета, где когда-то мы были вместе и получали удовольствие от этого. Дверь закрылась. Леви Аккерман остался стоять посреди кабинета, слушая, как мои шаги затихают в коридоре. Дождь за окном усилился, стуча по стеклу настойчиво, назойливо. Он медленно подошёл к столу. Взял мою кружку — ту, что я не допила. Подержал в руках, ощущая остаточное тепло, затем поднёс к лицу. Запах мяты и… что-то ещё, едва уловимое, мой запах, смешавшийся с паром. Его пальцы сжали керамику так сильно, что костяшки снова побелели. Резким, почти яростным движением он опрокинул остатки чая в горшок с увядающим кактусом на подоконнике. Поставил пустую кружку обратно на стол. Не на своё место, а туда, где она стояла. Затем он сел, взял отчёт о завтрашней экспедиции и снова, в который раз, начал проверять маршруты. Его лицо в свете лампы было каменным, но в глазах, прикованных к линиям на карте, горел холодный, неумолимый огонь. Не боли. Решимости. Выжить. Выполнить долг. Больше ничего. Больше ничего нельзя было себе позволить. А пустая кружка на краю стола молчаливо свидетельствовала обо всём, что было потеряно.