Глава 2. Переломный момент

Экспедиция прошла удачно. К счастью, потери были минимальные по сравнению с тем, к каким мы привыкли. Уже вечером, сидя в столовой, я ковырялась в своей тарелке без аппетита. Ко мне подсел солдат из соседнего отряда. — Лейтенант, слышал, вы сегодня свободны вечером… — начал он. — Не заглянете ко мне на огонёк? Я с отвращением подняла на него глаза и прошипела: — Нет. Я знала, что это очередная подколка от недоразвитых придурков. После того как мы с Леви расстались, я часто их слышала. Леви не знал. Я не жаловалась. Тут солдат противно ухмыльнулся и добавил: — Конечно, вы же, наверное, только с капитанами предпочитаете трахаться, куда уж мне. Я услышала смех. Им было смешно до усрачки. Мне же было тошно. Внезапно на столе рядом с моей тарелкой с глухим стуком появился стакан с водой. Не полный — несколько капель пролились через край, ударив по дереву. Леви стоял прямо за спиной болтуна. Он пришёл бесшумно, как всегда. Не в снаряжении, а в простой форме, рукава закатаны по локоть. На лице — привычное ледяное безразличие, но глаза, устремлённые на солдата, были опасными, как остриё ножа. — У тебя, видимо, свободный вечер. И, судя по всему, остаток недели тоже. Солдат замер, ухмылка сползала с его лица, сменившись бледностью. — К-капитан, я просто… Леви перебил его, не повышая голоса: — Ясно. Завтра в четыре утра на чистовую уборку конюшен. Всю неделю. Под наблюдением старшего капрала. Он любит, когда всё блестит. До блеска. Его взгляд наконец скользнул ко мне, задержался на моём лице на долю секунды — не спрашивая, не выражая ничего, кроме деловой констатации. — Лейтенант Фостер. Вы забыли забрать отчёт по конскому снаряжению с моего стола. Сейчас же. Это был приказ. Бесспорный выход из этой ситуации. Он повернулся, чтобы уйти, затем остановился, не глядя на дрожащего солдата. — И если я ещё раз услышу, что у кого-то в корпусе слишком много свободного времени для сплетен… это время можно потратить с пользой. На отработку манёвров за стеной. Без снаряжения. Понятно? Я послушно встала и последовала за ним, бросив свой ужин, который и так не лез в горло. На улице опять шёл дождь. Леви стоял спиной ко мне, когда я подошла сзади. Он не обернулся, стоя под нависающим карнизом казармы и наблюдая, как дождь превращает плац в море грязи. Его плечи были чуть напряжены под тонкой тканью формы. — Отчёта по конскому снаряжению нет. Он ещё не готов. Леви взял паузу, словно взвешивая слова, и добавил: — Ты могла сказать. Одного слова хватило бы. Таких ублюдков заставишь замолчать быстро. — Не могла. Тебе и так забот хватает. И я не имею права у тебя что-то просить. Я встала рядом с ним, за его спиной, настолько близко, что слышала, как он дышит, и запах его тела вновь ударил в нос. Он резко повернулся. Внезапное движение заставило меня инстинктивно отступить на шаг, но он уже оказался слишком близко. Капли дождя, отскакивавшие от карниза, брызгали нам на сапоги. Его глаза в сером свете сумерек горели холодным, ясным пламенем. — Ты не имеешь права? — его голос был тихим, но в нём зазвенела опасная, сдерживаемая ярость. — Чёрта с два. Ты служишь под моим командованием. И если здесь, внутри этих стен, на моих людей вешают дерьмо, это падает и на меня. На мой авторитет. На дисциплину в отряде, с которым я выхожу за стену. Леви сделал шаг вперёд, сокращая и без того крошечную дистанцию. Он не касался меня, но его присутствие было осязаемым. — Так что это не просьба. Это — обязанность. Понимаешь? Ты обязана доложить о любом сбое в системе. А эти сплетни — это гниль. А гниль вырезают. — Да, ты прав. Я… буду иметь в виду, — сказала я, опуская глаза вниз и наблюдая, как на лужах образовываются круги. Он тяжело выдохнул, и напряжение в его плечах немного спало. Гнев уступил место знакомой, изматывающей усталости. — Не опускай глаза. Ни перед кем. Особенно теперь. Наступила тишина, наполненная только звуком ливня. — Они увидели слабину. Трещину. И ты дала им понять, что их слова могут тебя задеть. Так не работает. Идиоты, как тот, только на этом и выживают. Он, наконец, отступил, создав дистанцию. Холодный воздух ворвался в пространство между нами. — Если ещё раз подойдут — пошли их ко мне. Пусть попробуют свои шутки повторить. Уверен, уборка конюшен им быстро отобьёт охоту к остроумию. — У меня сейчас просто нет сил с кем-то бороться и кому-то что-то доказывать. Я ничего не хочу. Но я тебя услышала, — сказала я тихо и вышла из-под козырька. Холодный дождь тут же окропил меня сверху. Я зашагала по лужам в сторону казарм. Впервые за долгое время у меня появились слёзы. Но дождь смывал их, забирая эту тайну с собой. Он не позвал меня назад. Не сделал ни шага. Простоял под карнизом, наблюдая, как моя фигура растворяется в серой пелене дождя, пока не исчезла совсем. Его рука бессознательно сжалась в кулак, потом разжалась. Леви повернулся и пошёл обратно в столовую. Его шаги были быстрыми и решительными. Солдат, тот самый болтун, всё ещё сидел за столом, бледный и подавленный, под перекрёстными взглядами товарищей. Леви прошёл мимо его стола, даже не повернув головы. Но его голос, ровный и ледяной, накрыл весь зал, заглушив даже шум дождя за окнами. — Всем, у кого есть свободное время для обсуждения личной жизни офицеров, после отбоя — на плац. Полная выкладка. Пока не кончится дождь. Для ясности ума. Он вышел, оставив за собой гробовую тишину. Приказ был отдан. Ни имени, ни намёка. Просто холодная, безличная дисциплина. Его способ показать всем, включая самого себя, что личного здесь больше нет. Только служба. Только долг. Но, проходя мимо моего пустого места у стола, он на секунду задержал взгляд на нетронутой тарелке. Ничего не сказал. Просто шёл дальше, в ночь, которая казалась ещё холоднее и бесконечнее, чем прежде. Когда ко мне вечером заглянула Ханджи, я очень удивилась. Не то чтобы мы дружили, но я относилась к ней хорошо. И знала, что Леви тоже. — Ты очень бледная, заболела чтоль? Я молчала. — Послушай, Мэри… Ты сама себя наказываешь. Зачем ты его бросила, если теперь страдаешь? Я безжизненно поправила мокрые волосы после дождя и пожала плечами. — Кто ж знает. Думала, так будет лучше, — сказала я. Ханджи взяла стул и села рядом. — Если страдают оба, то какой в этом прок? Я подняла на неё глаза, полные слёз. — Ему без меня лучше. Он же идеальный солдат. Сильнейший воин человечества. И равных ему нет. Я буду мешать. А если с ним что-то случится — не переживу. Ханджи не стала смеяться. Она прищурилась, задумчиво постучав пальцем по подбородку. — Идеальный солдат? Леви? — она фыркнула, но без злобы, — Детка, ты слишком высокого мнения о нём. Он идеально режет титанов. Но всё остальное… — она махнула рукой. — Он пьёт чай из треснувших кружек, потому что ненавидит новое. Он моет полы в ярости, когда не может контролировать что-то важное. Он терпеть не может, когда кто-то трогает его книги. Она наклонилась ближе, её голос стал тише, но твёрже. — Он человек, Мэри. Не оружие. И ему тоже бывает больно. Только он этого не показывает. Он закапывает это поглубже и идёт дальше, потому что у него просто нет другого выхода. Она откинулась на спинку стула, глядя на меня с интересом. — А теперь скажи мне, как ему лучше, когда он смотрит на тебя таким взглядом, будто ты — ещё одна стена, которую он не может ни пробить, ни обойти? Его гложет непонимание. А ты… ты просто топишь себя в работе, чтобы не думать. Какая всё это глупость. Красивая, романтическая, но глупость. Я нервно посмеялась. — Ты знаешь его лучше меня. Но… я уверена, что слишком поздно. Отныне я просто его подчинённый. В дверном проёме, опираясь на косяк, стоял Леви. На нём не было плаща, лишь просторная тёмная рубашка и брюки. Волосы были слегка влажными, как будто он только что умылся. В руках он держал две кружки. Я задрожала, словно увидела призрака. Ханджи подскочила на месте, но быстро оправилась, хихикнув. — О, смотри-ка, пациент сам пожаловал на консультацию. Моя работа здесь сделана… Она ловко выскользнула со стула и прошла мимо него, хлопнув по плечу. — Поговорите. Вам это необходимо. Она скрылась в коридоре. Леви вошёл, поставил одну кружку с парящим мятным чаем на стол рядом со мной. Другую, с обычным чёрным, поставил на подоконник и остался стоять рядом, глядя в чёрный квадрат ночного окна. — Подчинённый… — он произнёс слово с лёгкой, сухой горечью. — Нет. Подчинённые не заставляют капитана тратить час, чтобы пополнить запасы мятного чая в долбаном складе. Он повернулся ко мне. В его глазах не было ни гнева, ни льда. Только усталое, тяжёлое непонимание. — И подчинённые не отнимают сон. Им не посвящают в ярости вымытый до блеска пол, чтобы не думать о чём-то другом. — Он сделал шаг вперёд. — Ты не подчинённый, Мэри. Ты — проблема. Которая никуда не делась. И с которой нужно что-то делать. — Хочешь сказать, я допустила ошибку? — дрожащим голосом произнесла я, пока с моих волос всё ещё падали капли дождя. Он закрыл глаза на мгновение, как будто мой дрожащий голос причинил ему физическую боль. Когда открыл их снова, в них была невыносимая ясность. — Чёрт возьми, конечно, ошибку. И я тоже. Я отпустил, не узнав причины. Не стал бороться. Он запнулся, с силой сжав челюсть, словно слова были острыми осколками в горле. Затем он схватил свою кружку с подоконника и сделал большой глоток обжигающего чая, не моргнув. — Но это не значит, что всё можно вернуть. Слишком много дерьма произошло. Он поставил кружку с таким стуком, что она чуть не треснула. — Но Ханджи, чёрт её побери, иногда говорит умные вещи. Если страдают оба, то это просто глупость. А я ненавижу глупость. Я отвернулась к окну, чтобы он не видел моих слёз, но тихие всхлипы всё равно отдавали эхом по комнате. С улицы на меня попадали капли дождя. Было зябко и мокро. Но я не решалась посмотреть на него. Мне было стыдно. Мне было страшно. Я не знала, что говорить. Всё, что у меня вырвалось, было: — Прости. Прости за боль, что причинила. Он подошёл к окну и резким движением захлопнул створку, отрезав шум дождя и брызги. В комнате внезапно стало тихо, только было слышно потрескивание свечи и моё прерывистое дыхание. — Не проси прощения. Это ничего не меняет. Боль была. Есть. Будет, наверное, ещё долго. Он молча протянул мне чистый, сложенный носовой платок — простой, без излишеств, но аккуратный. Не настаивая, просто держа его в пределах моей видимости. — Ты знаешь, что я не умею… это. Разговоры. Обещания. Всё это — слова. Они ненадёжны. Он сделал паузу, собираясь с мыслями, будто продумывая сложный манёвр. — Но я могу дать факт. Вот он. Я здесь. Несмотря ни на что. Не как капитан. Как… Леви. И если ты тоже хочешь быть здесь — не как подчинённый, а как Мэри — тогда нужно начать заново. С чистого листа. Без прошлых ошибок. Без страха. Я, шмыгая, взяла его носовой платок, вытирая слёзы. — Но это должен быть твой выбор. Окончательный. И без отступлений. Потому что я не переживу второго раза. Я потянулась к нему дрожащей рукой, словно боясь обжечься. Когда я приложила руку к его груди, моё сердце забилось ещё сильнее, попадая в унисон с его. В этот момент я поняла, как сильно ошиблась, когда бросила его. Я посмотрела на него из-под ресниц и шмыгнула носом, вытирая последние слёзы. — Ты — мой яд, и ты же — моё лекарство, — прошептала я ему. Он замер. Его сердце под моей ладонью билось учащённо и сильно, выдавая то беспокойство, которое он пытался скрыть. Он не отстранился. Не убрал мою руку. Медленно, будто движимый какой-то иной силой, он поднял свою руку и накрыл мою ладонь своей. Холодные, шершавые пальцы осторожно сомкнулись вокруг моих, прижимая мою ладонь крепче к своей груди, туда, где бьётся сердце. — Тогда придётся привыкать к яду. Потому что лекарства… у нас нет. Он наклонился, и его лоб коснулся моего лба. Закрытые глаза, короткое, общее дыхание в пространстве между нами. — Без отступлений. Обещай. Это не был вопрос. Это была последняя черта, которую он проводил. Для нас обоих. — Обещаю. С тобой и до конца, — сказала я, обняв его за шею и прижимая к себе. Его руки обвили меня, крепко, почти болезненно, прижимая к себе. Он не целовал меня. Просто стоял так, уткнувшись лицом в мои мокрые волосы, дыша с трудом, как будто сбросил непосильную ношу, которую нёс всё это время. Дождь снова забарабанил по крыше, но теперь звук был не враждебным, а просто фоном — частью мира, в котором мы, наконец, нашли эту хрупкую, общую точку опоры. Когда он заговорил, его слова были едва слышны, произнесённые прямо в мои волосы. — Ладно... Ладно. Он отстранился ровно настолько, чтобы посмотреть мне в лицо, его большие пальцы осторожно провели по моим мокрым щекам. — Теперь вытрись. И выпей чай, пока не остыл. А то заболеешь. Приказ. Но в нём теперь звучала забота, не скрытая, а прямая. Его способ сказать, что он здесь. Что началось «заново». С чистого листа, на котором первыми словами были не обещания, а крепкое объятие и остывающий мятный чай. Я улыбнулась как ребёнок и скинула с себя мокрую одежду, оставаясь лишь в майке и трусах, после чего взяла чай и залезла с двумя ногами на стул, поджимая их под себя. Сделала глоток и уставилась на него. Он стоял, скрестив руки, и наблюдал. Его взгляд медленно скользнул по моим босым ногам, поджатым под меня, по мокрой майке, по беззаботной, детской позе, которая так контрастировала с обычной сдержанностью. Уголок его рта дрогнул — едва уловимое движение, которое могло бы быть началом улыбки, если бы он позволял себе такие вещи чаще. — Ты заливаешь водой пол. Но он не требовал, чтобы я слезла. Вместо этого он подошёл к кровати, снял с меня мой плед и, вернувшись, набросил его мне на плечи. — И не сиди в мокром. Дура. Он отошёл к столу, взял свою кружку и вернулся. Вместо того чтобы сесть на другой стул, он опёрся бедром о край стола рядом со мной, сохраняя дистанцию, но находясь в пределах досягаемости. Он сделал глоток, его серые глаза пристально изучали моё лицо над краем кружки. — Вот так. Лучше. Я растянулась в улыбке и аккуратно коснулась ногой его бедра, не спеша поглаживая, и сказала: — Ты хотел сказать, любимая дура? Его бедро напряглось под моим прикосновением, но он не отстранился. Он поставил кружку на стол с чётким, твёрдым стуком. — Не наглей. Ты ещё на испытательном сроке. Но его рука опустилась и накрыла мою стопу, не убирая её, а просто удерживая на месте. Его большой палец медленно, почти задумчиво, провёл по моей коже — шероховатое, твёрдое прикосновение, полное немого вопроса и признания одновременно. — И не пей так быстро чай. Обожжёшься, и тогда точно будешь дура. Любимая или нет. Я откинулась на спинку кресла, недовольно фыркая. — О, узнаю Леви Аккермана, — говорю я, отводя ногу обратно. — Да, это я. И это я же напомню тебе, что у нас в шесть утра тренировка с новобранцами. И что если ты появишься с опозданием или с хмурым лицом из-за недосыпа, я заставлю тебя чистить уборные весь следующий месяц. Без перчаток. Он допил свой чай и поставил кружку в раковину. Но вместо того чтобы сразу уйти, он задержался, глядя на меня, свернувшуюся калачиком в пледе на стуле. — И закрой окно на ночь. Сквозняк. — Ты уже уходишь? — спрашиваю я, убирая кружку на стол и встав со стула, укрывшись посильнее. Он остановился в дверном проёме, не оборачиваясь. Его силуэт был чётким и резким на фоне тусклого света коридора. — Да. У меня ещё есть работа. И тебе нужно спать. Но он не ушёл сразу. Стоял так, явно борясь с чем-то внутри. Затем резким движением, как будто против своей воли, он повернулся на каблуках. Его глаза в полумраке казались тёмными, почти чёрными. — Это не… отстранение. Это дисциплина. Для нас обоих. Он сделал короткий, резкий шаг вперёд, закрыл расстояние между нами и, прежде чем я успела что-то сказать, крепко обнял меня — быстрый, почти грубый порыв, длившийся всего пару секунд. Он вдохнул запах мокрых волос и мяты, затем так же резко отпустил. — Спокойной ночи, Мэри. В расстроенных чувствах я вернулась на стул, мрачно посмотрев на недопитую чашку. Я понимала, что он не мог оттаять так быстро, как я бы этого хотела. В конце концов, я ранила его сама. Нужно было дать ему время. Но я так скучала… По его рукам, по его губам, по его телу. Я неприятно поёжилась и уткнулась носом в плед. А потом вновь заплакала. Его «дисциплина» была для меня наказанием. Через десять минут в мою дверь постучали — три резких, отрывистых удара, без всякой просьбы войти. На пороге стоял он. Он не вошёл, просто протянул руку. В ней была его собственная, тщательно сложенная тёмная футболка — та, что он носил под формой. Ткань была мягкой от многочисленных стирок, но безупречно чистой. — На. Спи в этой. Она сухая и чистая. Он позволил мне взять футболку. Его пальцы на мгновение коснулись моих пальцев — быстро, почти случайно. — И выбрось эти мокрые тряпки в корзину. Они воняют сыростью. Леви замолчал на мгновение и добавил: — Дисциплина… она не для того, чтобы наказывать. Она для того, чтобы не сломаться. Он наконец встретился с моим взглядом. В его глазах не было ни лёгкости, ни улыбки. Только тяжёлая, непоколебимая серьёзность. — Я тоже скучал. Но если мы сорвёмся сейчас… мы сожжём всё дотла. Медленно. Так надёжнее. Поверь. И с этими словами, прежде чем я смогла ответить, он кивнул и снова растворился в темноте, на этот раз окончательно. Я переоделась в его футболку и сделала, как он сказал. Выкинула всё, что промокло до нитки. Закрыла окно. Потом легла в постель, уставившись в стену. Съёжилась в комочек. Мне было тепло, но я дрожала. От эмоций. От любви. От грусти. Я винила себя в том, что сделала. Но нам всего лишь нужно было время… Он сказал, что торопиться нельзя. Но я чертовски не понимала, как справлюсь с этим. Незадолго до рассвета, когда тёплый свет только начал пробиваться в окна, дверь в мою комнату тихо приоткрылась. Он вошёл бесшумно, как тень. В руке он нёс ещё одну кружку — с паром, поднимающимся тонкой струйкой. Он подошёл к кровати, поставил чашку на тумбочку и несколько секунд просто смотрел, как я сплю, свернувшись в его футболке. Его лицо в полумраке было лишено привычной твёрдости, осталась только усталая нежность. Осторожно, едва касаясь, он поправил сбившееся одеяло на моём плече. Его пальцы на мгновение задержались на ткани своей же футболки, почувствовав моё тепло сквозь материал. — Дура... — прошептал он едва слышно. — Наломала дров. Но всё попробуем исправить. Вместе. Он наклонился и после мгновения колебания коснулся губами моего виска — быстро, почти невесомо, как прикосновение ветра. И прежде чем я смогла проснуться или что-то сказать, он вышел так же тихо, как и вошёл, оставив дверь приоткрытой. На тумбочке оставался свежий мятный чай — его утреннее, безмолвное признание и обещание. Начинался новый день. Первый день нашего «медленного» пути. А в воздухе ещё витало эхо его шёпота и прикосновения, тёплого, как только что заваренный чай.