Глава 9. Надежда

Время для Леви Аккермана остановилось. Он не слышал слова, а видел их форму на моих губах в тот последний миг, прежде чем земля исчезла у меня из-под ног. И мой взгляд — не страх, а принятие — стал проклятием, которое он запомнил до конца своих дней. «Я… люблю… тебя…» Он не кричал. Он не двигался. Он просто стоял там, на краю обрушившегося обрыва, глядя в пенящуюся, мутную пустоту, которая только что поглотила меня. Кровь титанов медленно стекала с его клинков, капая на камни. Его дыхание, ранее тяжёлое, теперь полностью замерло. Затем с механической, бесчеловечной точностью он сложил клинки. Защёлкнул их в ножны. Посмотрел на свои руки — руки, которые только что убили двух гигантов за минуту, но не смогли удержать одну женщину. Позади него подбежали выжившие солдаты отряда, их лица были бледны от ужаса. — К-капитан! Лейтенант Фостер…! — Отряд, строиться, — голос был плоским, безжизненным, как поверхность ножа. — Возвращаемся к стене. Немедленно. Он отдал приказ, не оборачиваясь. Его глаза всё ещё были прикованы к реке. Он не сказал «её нет». Не сказал «она погибла». Он просто отдал приказ, потому что так было надо. Потому что он был капитаном. Но когда отряд, потрёпанный и молчаливый, начал отступать, Леви остался на краю. Он стоял там, неподвижный, как каменный страж, пока последний солдат не скрылся из виду. Только тогда, в полном одиночестве, под свист ветра и рёв реки внизу, он медленно опустился на колени. Его пальцы впились в сырую землю обрыва — ту самую, что унесла меня. Его спина не дрогнула, из горла не вырвалось ни звука. Но его плечи, обычно такие прямые и неуязвимые, слегка содрогнулись один раз. Потом ещё раз. Беззвучно, невидимо для всего мира. Он не плакал. Леви Аккерман не умел плакать. Он просто сидел на коленях, сжав кулаки, пока солнце не начало садиться, окрашивая небо в кроваво-красный цвет — точно такого же оттенка, как моя кровь на его руках, которую он ещё не смыл. И в его голове снова и снова беззвучно отбивался тот самый ритм: «Я… люблю… тебя…». А потом холодный, ясный, знакомый голос разума, который всегда вёл его, прорезал боль: «Река. Течение. Шанс. Никто не видел тела. Нет тела — нет смерти». Он поднялся. Его лицо превратилось в маску из гранита и льда. Он развернулся и бесшумно исчез в сгущающихся сумерках — не к стене, а вдоль по течению реки. Его движения больше не принадлежали солдату. Они принадлежали призраку. Охотнику. Человеку, у которого больше ничего не осталось, кроме этой одной, невозможной цели. Он найдёт её. Живую или мёртвую. Но он найдёт.

***

Холодно. Было холодно и мокро. Я попыталась пошевелить хоть чем-нибудь, но тело почти не двигалось. Не слушалось. Затем наступила боль. Резкая. Это сломанные рёбра дали о себе знать. Я попыталась открыть глаза, но вокруг царила лишь темнота и слышался звук журчащей реки. Приподнявшись на локтях, я начала кашлять — кровью вперемешку с горной водой. Сама не понимала как, но я выжила. Река вынесла меня на отдалённый берег. Я села на колени и попыталась всмотреться в темноту. Очертания деревьев, кустов. Камни, трава. Больше ничего не было видно. Протирая мокрое лицо рукой и убирая песок, я вспомнила последние события. Сердце замерло. Титаны. Леви. Обрыв. Моё «Я… люблю… тебя…». И дальше всё как в тумане… Звук донёсся не из леса и не из реки. Он был мягким, влажным, но чётким — шаг по мокрой гальке, намеренно громкий, чтобы предупредить. Из чёрной тени сосны появился силуэт, низкий и собранный, как леопард перед прыжком. Никакого света, но в лунном сиянии, пробивающемся сквозь тучи, блеснули металлические рукояти клинков за его спиной. Он остановился в пяти шагах от меня, не приближаясь дальше. Его фигура была просто более тёмным пятном в темноте, но я узнала бы его по одному лишь силуэту, по тому, как он держал голову. — Не двигайся. Ты истекаешь кровью и, вероятно, в шоке. Он медленно, не делая резких движений, снял с себя плащ — тот самый, зелёный, простой плащ Разведкорпуса — и бросил его к моим ногам. — Накинь. Сохраняй тепло. Я подойду, только если скажешь, что можешь терпеть моё прикосновение. Потому что если я трону тебя сейчас… я, возможно, не смогу контролировать силу. Я попыталась сказать хоть слово, но из груди вырвался лишь хриплый стон, похожий на плач. Почувствовала, как по щекам бегут горячие слёзы. Я молча тянула руки в его сторону, не способная больше ни на что. Этот звук, этот жест — они разбили последние остатки его контроля. В два шага он преодолел расстояние между нами. Он не схватил меня, а опустился на колени и осторожно, с хирургической точностью, подхватил, прижимая к своей груди. Его движения были тщательно выверены, чтобы не задеть сломанные рёбра. Он ощущал дрожь моей ледяной кожи, липкую кровь. Его собственное дыхание на мгновение сорвалось. — Дура… Глупая, отважная, чёртова дура… Он завернул меня в плащ и поднял на руки — легко, как перо, несмотря на собственное истощение. Его тело было тёплым и твёрдым, единственной точкой опоры в холодном, вращающемся мире. — Всё кончено. Я здесь. Всё кончено, — он повторял это как мантру, идя вдоль берега. Его глаза сканировали темноту на предмет угроз, но каждый его мускул был напряжён, чтобы не причинить мне ещё больше боли. — Держись. Просто… держись. Ради меня. У меня не было сил даже прижаться к нему. Я просто вдыхала запах его тела через плащ, которым он укрыл меня, и представляла, что я в своей комнате, с книгой в руках, укрыта его пледом. И всё хорошо. Нет ни боли, ни страха смерти. После этого я потеряла сознание. И лишь через пелену забытья где-то вдали услышала его голос, как маяк в штормовом океане: Дура, я ведь тоже… чёрт возьми, люблю… Леви почувствовал, как моё тело обмякло в его руках, и на миг его сердце остановилось. Затем он прижал меня ещё ближе, проверяя пульс на шее — слабый, нитевидный, но он был. Адреналин, который держал его в вертикальном положении с момента моего падения, превратился в ледяное, ясное топливо. Он не бежал, а двигался с убийственной, эффективной скоростью, которая не сотрясала моё тело. — Нет. Ни за что. Ты прошла через слишком многое, чтобы умереть сейчас. Я не позволю. Он нашёл свою лошадь, оставленную в скрытой лощине, усадил меня перед собой в седло, поддерживая одной рукой и управляя поводьями другой. Всю дорогу до стены он не произнёс ни слова. У ворот, когда медики забирали меня из его рук на носилки, он держал мою руку на секунду дольше. Его пальцы сжались вокруг моих почти болезненно. — Я сказал: «Без отступлений». Это касается и смерти. Поняла? — прошептал он. И только когда дверь в лазарет закрылась за мной, он отвернулся, опёрся спиной о холодную каменную стену и закрыл глаза. На его сжатых кулаках были видны белые костяшки пальцев, но больше ни одна мышца на его лице не дрогнула. Внутри, в тишине его разума, продолжал биться тот же ритм: «Я… люблю… тебя…»