Пролог

Я перестала резать себя за полгода до того, как научилась улыбаться. Эта мысль приходит ко мне каждый раз, когда я смотрю на свои запястья. Шрамы уже почти незаметны — я научилась их прятать не только под одеждой, но и внутри себя. Замазывать тональным кремом, перекрывать татуировками, делать вид, что их нет. Но они есть. Как напоминание. Как компас, который показывает, откуда я пришла. Иногда ночью, когда не спится, я провожу пальцами по этим белым полоскам и вспоминаю. Не боль — странно, но боль забывается. Я вспоминаю холод кафеля в ванной, на котором я сидела. Тишину в квартире — мама думала, я сплю. И музыку в наушниках, громко-громко, чтобы не слышать собственных всхлипов. Лезвие было тёплым от рук. А кровь — горячей. И почему-то это было единственное, что я тогда чувствовала. В пятнадцать лет ты думаешь, что боль — это единственное, что ты заслуживаешь. Что твоя кожа — это холст только для того, чтобы рисовать на ней страдание. Что если внутри так пусто и больно, то снаружи должно быть так же. В шестнадцать начинаешь понимать, что, возможно, ошиблась. Первого сентября я шла в девятый класс с короткими, почти мальчишескими волосами, спрятав руки в длинные рукава свитера, хотя на улице было тепло — бабье лето в этом году задержалось, и солнце светило так ярко, будто издевалось надо мной. Шрамы на предплечьях чесались и розовели, напоминая о той девочке, которой я поклялась больше не быть. Они заживали медленно, как и я сама. Меня зовут Ника. И в тот день я решила, что хочу жить. Не просто существовать, не просто переползать из дня в день, залипая в потолок и считая часы до следующей ночи, когда можно будет снова не спать и смотреть в темноту. А жить. По-настоящему. Чувствовать ветер на лице, вкус кофе по утрам, боль в мышцах после тренировки. Чувствовать всё, что угодно, кроме той ледяной пустоты, которая поселилась во мне в четырнадцать. До переломного момента, до той темноты, в которую я провалилась, у меня была другая жизнь. Я знала половину волейбольной команды еще с тринадцати лет — мы тусовались во дворах, ходили в кино, слушали музыку на лавочках. Тогда всё было просто и понятно. Я смеялась, не думая, не зажимаясь, не пряча руки. Я была той Никой, которая не знала, что такое лезвие и вкус собственной крови. А потом что-то сломалось. Я не люблю вспоминать тот год. Истории об этом умалчивает, потому что некоторые вещи слишком тяжело пережевывать заново. Слишком много вопросов, на которые нет ответов. Слишком много боли, которая уже не моя. Иногда мне кажется, что та девочка, которая резала себя в ванной, — это не я. Это был кто-то другой, кого я знала, но кем никогда не была. Главное, что я выжила. И теперь пыталась дышать полной грудью.