Нулевой километр

Глава 1. Подруги — Ты пойдешь с нами на волейбол, — заявила Ульяна, даже не спрашивая. Это был не вопрос. Это был приговор. Она сидела на моей кровати, болтая ногами в разношенных кедах, и жевала моё печенье, которое мама купила мне на неделю. У неё была привычка брать чужое без спроса — еду, одежду, косметику, время. Она просто приходила и занимала пространство, и я почему-то позволяла ей это. Я смотрела, как она жует, и в груди шевелилось что-то тёплое и раздражённое одновременно. С одной стороны, бесило. С другой — хотя бы кто-то есть рядом. Хотя бы не одна. Ульяна была моей подругой. Звучит громко, но в четырнадцать-пятнадцать лет подругой называют того, с кем делишься паролем от телефона и кто не смеется над твоими порезами, а просто говорит «закрой рукава». Того, с кем можно молчать в парке на лавочке и это не будет неловко. Того, кто знает твои пароли, твои страхи, твои самые страшные секреты, и пока не использовал их против тебя. Ульяна была полноватой. В школе её дразнили, но только за глаза — в глаза она умела дать такой отпор, что мама не горюй. У неё были карие глаза, вечно собранные в хвост волосы и странная манера общения. С людьми она вела себя так, словно они были ниже её по статусу — могла отпустить колкость, обсудить за спиной, принизить при всех. Но когда мы оставались вдвоём, она могла вдруг обнять и сказать что-то тёплое, утереть мои слезы и принести чай. Я тогда не понимала, что это называется «пикми» и «токсичность». Я просто была благодарна, что она есть. Что я не одна в этой ледяной пустыне, в которую превратилась моя жизнь после того самого года. — У меня нет формы, — вяло отбивалась я, хотя уже знала, что проиграла. — Купим. — Ульяна дожевала печенье и потянулась за следующим. Её пальцы были в крошках, и она стряхнула их прямо на моё одеяло. — Ты чего киснешь? Лето кончилось, надо двигаться. А то так и просидишь всю жизнь в своей норе. Нора — это моя комната. Моё убежище. Моя тюрьма. Здесь я могла быть собой — той, у кого длинные рукава и короткие мысли о будущем. Здесь на стенах висели старые постеры групп, которые я уже не слушала, на полках стояли книги, которые я давно не открывала, а в ящике стола лежала тату-машинка — моя мечта с десяти лет. Я помню тот день, когда впервые взяла в руки карандаш и нарисовала дракона на своей руке. Мне было десять, я сидела на уроке и скучала, а ручка сама выводила узоры. Учительница сделала замечание, а я подумала: «Вот бы рисовать на людях по-настоящему». С тех пор это сидело во мне. Мечта, которая не сгорела даже в том аду. Я купила машинку на первые заработанные деньги, когда устроилась курьером в прошлом году. Маленькая, чёрная, с иглами разной толщины. Я тренировалась на свиной коже (спасибо мяснику в магазине, который странно на меня смотрел, но продавал), на искусственных листах, на собственных ногах, где шрамы всё равно никто не увидит. Я хотела стать тату-мастером. Хотела рисовать на людях то, что они будут носить всю жизнь. Дарить им красоту, даже если сама в себя не верила. — Ладно, — вздохнула я. — Уговорила. Ульяна довольно улыбнулась и потянулась к пульту от телевизора, который стоял у меня на столе. Она была у меня дома как у себя — это одновременно бесило и успокаивало. --- Глава 2. Первый день Спортзал пахнет потом, резиной от кроссовок и старой краской на полу. Я стояла у входа и вдыхала этот запах, сама не понимая, почему улыбаюсь. Этот запах стал для меня запахом жизни. Странно, правда? Не цветы, не море, не свежеиспеченный хлеб, а застоявшийся воздух раздевалки, въевшийся в скамейки запах чужих тел и дезодоранта. Но когда я впервые вдохнула его полной грудью, мне показалось, что я вернулась домой. В тот дом, где я была до того, как всё сломалось. Волейбол оказался громким. Крики, свистки, топот кроссовок — сначала это пугало. Я стояла у края площадки, сжимая в руках мяч, и чувствовала, как сердце колотится где-то в горле, перекрывая дыхание. Тренер — мужчина лет пятидесяти с вечным свистком на шее и уставшими глазами, в которых читалось «ещё одна новенькая, господи, за что мне это» — махнул мне рукой: давай, в строй. Я встала в шеренгу с другими. Слева от меня оказалась невысокая девчонка с острым взглядом и вечно взъерошенными волосами, которые торчали в разные стороны, как у одуванчика. Справа — высокая брюнетка, которая смотрела куда-то сквозь всех, словно её здесь не было, словно она вообще в другом измерении. Мяч летел на меня, и я в панике отбивала его куда попало. Руки тряслись, ноги подкашивались, мозг отключался. Тренер кричал: «Ноги согни! Руки вместе! Приём, а не отбивание!», но тело не слушалось. Оно было чужим. Оно привыкло только к одной боли — той, что я причиняла сама. А эта боль, спортивная, здоровая, была для него в новинку. — Да расслабься ты! — крикнула девчонка слева. — Мяч не укусит! Я попыталась расслабиться. Мяч снова прилетел. Я снова отбила его куда-то в сторону, на этот раз прямо в лицо парню с соседней площадки. — Господи, — вздохнул кто-то сзади. Я покраснела до корней волос. Мои короткие волосы, которые я ненавидела, показались мне ещё уродливее. Я хотела провалиться сквозь пол, сквозь фундамент, сквозь землю, прямо к ядру планеты. Но потом началась разминка. И тут я ожила. --- Глава 3. Сила Зато силовые тренировки были моей стихией. Приседания, выпады, планка, прыжки, берпи — здесь я чувствовала себя рыбой в воде. Мышцы горели, пот стекал по спине, и в этом была какая-то правильная боль. Не та, что от лезвия, а та, что делает тебя сильнее. Не та, что разрушает, а та, что строит. Я приседала, выпрыгивала, отжималась, и с каждым движением чувствовала, как тело наполняется силой. Словно я заново училась им владеть. Словно я заново рождалась. Когда тренер объявил три подхода по двадцать берпи, вокруг застонали. Кто-то даже выругался. А я внутри улыбнулась. Берпи я любила — в них было что-то ритмичное, почти медитативное. Прыжок, упор лёжа, отжимание, прыжок вверх. Снова. Снова. Снова. Пока лёгкие не начинают гореть, а мысли не выключаются. Я делала берпи и думала: вот она, жизнь. Вот оно, тело. Оно может. Оно сильное. Оно не только резать себя умеет. — Ого, — услышала я после тренировки, когда, запыхавшаяся и красная, пила воду у фонтанчика. — Ты на силовых монстр. Я обернулась. Рядом стояла та самая девчонка с одуванчиком на голове. Она протянула мне руку: — Ксюха. Мне вот-вот стукнуло тринадцать, я мелкая, но злая. Давай дружить? Я посмотрела на её руку. Обычную, без шрамов, с облупившимся зелёным лаком на ногтях. Потом на её лицо — открытое, любопытное, без капли осуждения или жалости. Просто «давай дружить», как в детском саду. Я улыбнулась. Впервые за долгое время — искренне. Не через силу, не потому что надо, а потому что правда захотелось. — Ника. Давай. --- Глава 4. Команда Так я попала в команду. Не сразу, не вдруг. Сначала я была просто «той новенькой, которая странно бьет по мячу, но тащит физуху». Потом — «Никой, которая всегда приносит воду на всех». Потом — своей. Ксюха оказалась чокнутой. В хорошем смысле. Она была маленькой по сравнению с нами — метр пятьдесят с кепкой, но энергии в ней было на десятерых. Она гонялась за Денисом, другом Димы, который появился в зале чуть позже, с упорством танка. Писала ему записки, подкладывала в рюкзак шоколадки, делала вид, что случайно оказывается рядом. И при этом умудрялась ещё и тренироваться, и учиться, и жить какой-то своей, параллельной жизнью. — Ты как успеваешь? — спросила я её однажды, когда мы сидели в раздевалке и она одновременно ела яблоко, листала ленту в телефоне и пыталась завязать шнурки. — А я не сплю, — ответила она с абсолютно серьёзным лицом, даже не поднимая головы. — Сон — для слабаков. — А спать вообще-то надо, — встряла Алина со своей скамейки, и в её голосе впервые за долгое время послышалось что-то живое. — Организм растёт во сне. — Я и так выросла, — отмахнулась Ксюха. — Дальше некуда. Я засмеялась. Ксюха умела смешить. Она цепляла своей чудоковатостью, своей настойчивостью, своим абсолютным нежеланием быть как все. Она носила странные носки — один жёлтый, другой зелёный, красила ногти в разные цвета и могла в разгар тренировки начать петь песни из мультиков. И всем это почему-то нравилось. Однажды я спросила её, почему она такая. Она задумалась, потом пожала плечами: — А почему нет? Скучно быть как все. Я лучше буду странной, но счастливой. Я запомнила эти слова. «Странной, но счастливой». Может, в этом и был секрет. Алина была другой. Высокая, стройная, смуглая, с волосами цвета воронова крыла, которые струились по спине, как вода. Глаза — зелено-жёлтые, как у дикой кошки, с вертикальными зрачками, которые, казалось, сужались, когда она на тебя смотрела. Она была красивой настолько, что на неё хотелось смотреть. И парни смотрели. И девушки смотрели. И все смотрели. Но стоило ей открыть рот, как становилось понятно: внутри пустота. Никакой. Ни эмпатии, ни вовлеченности. Она говорила о погоде, о моде, о том, что кто-то кого-то бросил, но говорила так, словно читала новости с экрана — без эмоций, без участия. Просто красивая картинка, за которой ничего нет. Я не понимала, как можно быть такой красивой и такой пустой. Мне казалось, красота должна наполнять. Оказалось — нет. Однажды я застала её в раздевалке одну. Она сидела и смотрела в телефон, но не листала, просто смотрела на чёрный экран. Я хотела пройти мимо, но она вдруг сказала: — Тебе легко. — Что? — я остановилась. — Ты живая. Ты всё чувствуешь. А я... — она замолчала, потом тряхнула головой, словно просыпаясь. — Забудь. И ушла, оставив меня в недоумении. Может, не такая уж она и пустая. Может, просто прячет. Я же была просто Никой. Кудрявой — волосы к тому времени уже немного отросли и лежали на плечах смешными кудряшками, которые я то любила, то ненавидела. Голубоглазой. Немного глупой в житейских вопросах — могла перепутать даты, забыть про день рождения, потерять ключи. Но слишком остро чувствующей всё, что происходит вокруг. Я чувствовала настроение каждого в зале. Видела, когда Ксюха расстроена, даже если она улыбалась. Замечала, когда Алина делает вид, что ей всё равно, а на самом деле ей больно. Понимала, когда тренер злится, а когда просто устал. Это было моим проклятием и даром одновременно. В раздевалке мы тусовались подолгу. Там пахло дезодорантом, влажными полотенцами и счастливой усталостью. Девчонки обсуждали парней, сериалы, учителей, дурацкие контрольные. Ксюха рассказывала, как очередной раз облажалась перед Денисом, и мы ржали до слез, представляя эти сцены. — Я уронила учебник, наклонилась, а он как раз проходил мимо и чуть не наступил мне на голову! — Ксюха зажимала рот рукой, чтобы не хохотать слишком громко. — Я сказала: «Извини, что моя голова оказалась под твоей ногой!» А он посмотрел на меня как на дуру и ушёл! И ничего не сказал! Как можно ничего не сказать на такое?! — Может, он просто застенчивый, — предположила я. — Застенчивый? Он каменный! У него вместо сердца кусок гранита! — А ты вместо мозгов — кусок поролона, — усмехнулась Алина, и мы все замерли — она пошутила? Алина? Шутит? Ксюха уставилась на неё, потом расхохоталась: — Ого! Лёд тронулся! Алина, ты умеешь шутить! — Я много чего умею, — спокойно ответила та, но в уголках её губ дрогнула улыбка. Я втирала крем в руки, пряча шрамы, но уже не так тщательно. Иногда я ловила на них взгляды, но никто не спрашивал. Может, стеснялись. Может, не хотели лезть. Может, им было всё равно. Но здесь, в этой раздевалке, среди чужого пота, грязных гетр, разбросанных носков и девичьего смеха, я чувствовала себя почти нормальной. Почти живой. --- Глава 5. День рождения Пятнадцатое января. Мне шестнадцать. Я проснулась утром и долго лежала, глядя в потолок. На нём была трещина — старая, ещё с прошлого года, когда соседи сверху залили нас. Мама тогда долго ругалась, а я сидела в углу и смотрела, как вода течёт по стене. Странно, но мне нравилась эта трещина. Она напоминала, что даже стены ломаются, но их чинят. И они держатся дальше. Шестнадцать. На год ближе к взрослой жизни. На год дальше от того кошмара. В комнате было холодно — батареи грели плохо, как всегда зимой. Я натянула одеяло до подбородка и улыбнулась. Я дожила. В прошлом году в этот день я думала, что это мой последний день рождения. Что я не выдержу ещё одного года. Лежала точно так же, смотрела в потолок и считала, сколько таблеток нужно выпить, чтобы не проснуться. А вот — выдержала. И даже почти счастлива. Мама зашла без стука, как всегда, с подносом в руках. — С днём рождения, доча. Блины. Её коронные, тонкие, кружевные, с маслом и вареньем. Я села на кровати, и мы ели их вместе, как в детстве, когда всё было просто и понятно. Мама смотрела на меня с той особенной тревогой, которая появилась в её глазах после того года. Она боялась за меня. Я знала. И старалась не пугать её больше. — Что хочешь в подарок? — Ничего. Всё есть. — Так не бывает. — Тогда татуировку. Настоящую. Не на себе, а клиенту. Я хочу открыть запись. Мама вздохнула. Она не одобряла моё увлечение тату, но и не запрещала. После того года она вообще боялась мне что-то запрещать. Боялась, что я снова сорвусь. — Ладно. Открывай. Но сначала поешь как следует. Она ушла, а я ещё долго сидела, глядя в окно. За ним падал снег — крупными хлопьями, красиво. В прошлом году я ненавидела снег. В этом — почему-то нравилось. Вечером мы собрались в кафешке. Небольшое заведение рядом с домом, где делают лучший в мире лимонад и пиццу, от которой потом весь вечер икаешь. Я, Ульяна, Алина и Ксюха. Они подарили мне дурацкую панаму с котиками (Ксюха сказала: «Это чтобы ты была ещё смешнее!»), набор блесток для тела (тоже Ксюха, кто ж ещё), смешные носки с оленями, и кучу смайликов в общем чате. — За Нику! — Ксюха подняла стакан с лимонадом. — Чтобы она наконец-то перестала грустить и начала жить! — Чтобы влюбилась! — добавила Ульяна, и я заметила, как она странно посмотрела на дверь. — Чтобы стала чемпионкой по волейболу! — хихикнула Ксюха. — Чтобы... ну, чтобы всё было хорошо, — тихо сказала Алина и улыбнулась своей пустой, но красивой улыбкой. В этот раз мне показалось, что в её глазах мелькнуло что-то настоящее. Мы чокнулись. Лимонад был сладким, с пузырьками, которые щипали язык. Я смотрела на них — на Ксюху, которая уже вовсю строчила кому-то в телефоне (наверное, Денису), на Ульяну, которая с аппетитом уплетала пиццу, на Алину, которая сидела с идеально прямой спиной и смотрела в окно, — и чувствовала, как в груди разливается тепло. Настоящее, живое, тёплое. Я почти счастлива. Почти.