Часть 1

      Шумская открыла глаза и сразу поняла: что-то не так. Не сразу сообразила — что. Потолок был свой, домашний. Фауст сидел на тумбочке около кровати и смотрел на неё немигающим взглядом. За окном — обычный вечер, серый, с накрапывающим дождём.       А потом она попыталась сглотнуть. И замерла. Горло горело. Не болело — именно горело, изнутри, будто по нему прошлись наждачной бумагой. Каждое движение — агония.       И тогда память накрыла. Чужие пальцы. Холодный кафель. Темнота перед глазами. Хрип — свой собственный, но абсолютно чужой, страшный. И это ощущение — когда воздух есть, но ты не можешь его вдохнуть, потому что кто-то сжимает, сжимает, сжимает...       Ира села в постели и зажала рот рукой. Фауст напрягся и подобрал лапы.       Она сидела согнувшись и ждала, пока перестанет трясти. Тело не слушалось. Руки сковывало мелкой, противной дрожью. В висках стучало. Горло пульсировало болью в такт сердцу.       "Я жива", — подумала Шумская. Мысль пришла откуда-то со стороны, чужая, не её.       Подняла руку к шее. Пальцы нащупали припухшие места, саднящие, тянущие болью к плечам. Кажется, что днём, когда всё произошло, не так чувствовалось. Впрочем, Ира не помнила. Помнила только Корешкова, который выбил дверь, и его лицо — белое, перекошенное, испуганное. Она никогда не видела Олега таким. А потом подобный взгляд Андрея, тяжело выдыхающего, глядя на неё, живую, сидящую на подоконнике…       Ира осторожно встала - пол качнулся. Всё-таки хорошо этот урод приложил её головой. Может, зря она отказалась от медицинской помощи?.. Схватилась за спинку кровати, переждала. Фауст спрыгнул с тумбочки и потёрся о её ногу, будто чувствуя, что хозяйке нехорошо.       — Сейчас, — прохрипела она. Голос был севшим, скрипучим, словно не её.       Ванная была в трёх шагах. Она прошла их, считая про себя. Раз. Два. Три.       Зеркало. Ира подняла глаза и замерла: на неё смотрела незнакомая женщина. Бледная до синевы. С тёмными кругами под глазами — такими глубокими, будто она не спала неделю. С рыжими волосами, спутанными, безжизненными. От утреннего макияжа осталась лишь осыпавшаяся тушь.       Шея… Чёрт, её даже не прикрыть воротом рубашки! Синяки. Багровые, синие, лиловые — все оттенки насилия сразу. Они опечатывали горло, спускались на ключицы, уходили ниже. Чёткий след пяти пальцев. С обеих сторон.       Ирина поднесла руку к зеркалу. Коснулась стекла там, где начинался самый тёмный отпечаток — на месте большого пальца.       "Он держал меня вот так".       Она смотрела на своё отражение и не узнавала себя. Не могла соединить эту женщину с раздавленным горлом и ту Шумскую, которая ещё утром отчитывала Мальцева за вовремя недописанный протокол.       Ирина отвела взгляд, открыла кран, подставила ладони под холодную воду, умылась — и зашипела от боли, когда вода попала на лоб. Совсем забыла, что и там красуется “боевая” рана.       Вдох. Выдох. Она считала про себя. Потом подняла голову и посмотрела себе в глаза.       — Ты жива, — сказала она вслух. Голос сорвался на хрип. — Ты жива, поняла?       Отражение молчало.       Ира вышла на кухню, держась за стены. Каждый шаг отдавался в горле воспоминанием. Как её тащили, как ударили затылком о кафель, как она пыталась ответить… Тело ломило даже не от реальных травм, а от того сильного перенапряжения, сковавшего её, когда она пыталась бороться.       Еле заползла на высокий барный стул. Фауст запрыгнул на колени, свернулся клубком, замурчал. Его тепло проникало сквозь ткань брюк, которые она так и не сняла, ввалившись домой и сразу же уснув, – и это было единственным, что удерживало её в реальности.       Она сидела, смотрела в стену и не думала. Совсем. Мысли кончились. Осталась только боль и этот рыжий мурчащий гигант на коленях.       Чайник закипел сам. Она налила воду в кружку, машинально, не глядя, потому что руки всё ещё дрожали, а Шумской не хотелось осознавать свою слабость. Даже сейчас, даже в одиночестве, когда не перед кем изображать начальника.       Кружка звякнула о стол, Ира поднесла её к губам. Сделала глоток – и задохнулась.       Горячая вода обожгла и без того израненное горло. Она закашлялась — и кашель отозвался взрывом боли где-то в спине. Посуда выпала из рук, разбилась, чай разлился по столу, по полу, по ногам. Но было плевать – Ирина сильно кашляла. Не могла остановиться. Каждый вдох резал ножом. Слёзы выступили сами — от боли, от бессилия, от этого чудовищного, нелепого состояния.       Фауст спрыгнул с колен и смотрел на неё с пола. В его кошачьих глазах было что-то очень похожее на ужас.       — Всё... всё хорошо, — прохрипела Ира. — Всё хорошо...       Она даже немного усмехнулась, тут же поморщившись, – сидеть на кухне, в луже чая, среди осколков любимой кружки, и повторять эти слова, как мантру – глупо?...       В дверь постучали через полчаса. Впрочем, время она не засекала. Просто перестала кашлять, но продолжала всё также смотреть на пол, где в уже остывшей жидкости плавали остатки самообладания.       Поэтому стук в тишине дома прозвучал неожиданно, и Шумская вздрогнула. Замерла.       “Это не может быть он… Мы его поймали. Я сама, лично видела, как Корешков надевал на него наручники… “       Стук повторился — настойчивый, более громкий.       Фауст насторожил уши и с выгнутой спиной неслышно двинулся вперёд.       Ира хотела встать и не смогла. Тело не слушалось. Она сидела, вцепившись в край стола, и смотрела на входную дверь. Мысли путались. Страх поднимался изнутри липкой волной.       Стук — снова. И вдруг — голос. Сквозь дверь, глухой, но узнаваемый:       — Ира, открывай. Я знаю, что ты дома.       Андрей.       Она выдохнула. Сама не заметила, что не дышала. Сделал над собой усилие и пошла открывать. Каждый шаг — как сквозь вату. Какого чёрта она не чувствовала себя так паршиво, когда всё произошло?!       Высоков стоял на пороге в мокром пиджаке — на улице как из ведра лил дождь – с пакетом в руках. И с таким лицом, какого она у него ещё никогда не видела. Даже в тот день, когда его вытаскивали из гаража Анжелики Ким.       Он смотрел на неё, не замечая, что вот-вот совсем промокнет. Медленно опустил взгляд на её шею… И поднялся обратно к лицу.       Ира видела, как дёрнулась его челюсть, как он нервно сглотнул. Тишину между ними сейчас можно было резать ножом.       — Почему ты не позвонила? – он захлопнул за собой дверь и только тогда спросил. Не “как ты себя чувствуешь “, не “что у тебя болит”, а “почему не позвонила”.       Несмотря на всю выдержку, которую он проявлял со своими пациентами, сейчас голос Андрея буквально звенел от нетерпеливого возмущения. Так он мог говорить только тогда, когда был уже на грани.       Шумская хотела ответить — и не смогла. Горло перехватило спазмом. Андрей смотрел на неё. Сначала ждал. А потом сделал шаг. Ещё один. Оказался рядом. И вдруг — осторожно, еле касаясь, будто Ирина была из стекла — поднял руку и провёл по её щеке тыльной стороной ладони.       — Ирка, — сказал он тихо. — Ты как?       И от этого простого вопроса, от этого прикосновения, от этого голоса — такого родного, такого обычного, такого живого — её вдруг прорвало. Она всхлипнула. Один раз, потом второй, и уткнулась лицом ему в грудь, прямо в мокрую от дождя рубашку, и замерла.       Высоков сначала стоял неподвижно, а потом медленно обнял её. Одной рукой — за плечи, другой — за затылок, осторожно, не касаясь шеи.       Так они и стояли в прихожей. Она — уткнувшись в него, беззвучно трясясь. Он — держа её, будто боялся, что она рассыпется.       Ира не плакала. Просто стояла, уткнувшись лицом ему в грудь, и мелко дрожала. Беззвучно. Только это дрожание — предательское, неконтролируемое, от которого не получалось избавиться.       Андрей молчал. Не гладил по голове, не шептал утешающих глупостей – просто держал.       Дождь шумел за дверью. Где-то в доме тикали часы. Фауст всё так же сидел в дверях кухни и наблюдал — строгий рыжий страж.       Ира не знала, сколько прошло времени. Может, минута, может, десять. Она просто стояла и чувствовала его тепло сквозь мокрую одежду. Чувствовала, как медленно, очень медленно дрожь отпускает тело, как расслабляются плечи, как перестаёт сводить челюсть. Она вздохнула. Глубоко. Впервые за этот вечер.              Доктор чуть отстранился, но только чтобы заглянуть ей в лицо.       — Пойдём, — сказал он тихо.       Не спросил, не предложил – просто сказал. И она пошла.              На кухне всё ещё был разгром. Осколки кружки на полу, лужа чая, разводы на столе. Ира посмотрела на это — и вдруг стало стыдно. Глупо. Из-за какой-то кружки…       — Я сейчас уберу, — сказала она хрипло и направилась было взять совок и веник.       — Сядь, — Высоков мягко, но настойчиво остановил её, положив руку на плечо. — Я сам.       Она хотела возразить и не смогла. Просто села на стул, смотрела, как он собирает осколки, вытирает пол. Делает всё медленно, спокойно, будто это самое обычное дело в мире — убирать на кухне у женщины, которую чуть не задушили.       Ира с удивлением отметила, что Фауст подошёл к Андрею, потёрся о его ногу, будто одобряя его действия. Тот, не прекращая уборки, свободной рукой почесал кота за ухом. Рыжий довольно зажмурился.       Шумская смотрела на них и чувствовала, как внутри, там, где всё время после произошедшего было пусто и холодно, начинает разливаться тепло. Чуть-чуть. Едва заметно.       Андрей закончил, вымыл руки, поставил чайник. Достал из своего пакета продукты — её любимый “Цезарь”, какой-то гарнир, сырную и мясную нарезки. Ира даже не спросила, откуда он знал, что у неё пустой холодильник. Знал. Потому что знал всё.       Он налил ей чай. Не горячий — тёплый, чтобы не обжигал горло и поставил перед ней салат.       — Ешь, — сказал коротко.       Ира послушно взялась ковыряться в блюде. Откусила небольшой кусок от курицы, прожевала – глотать было больно, но она терпела.       Андрей сел напротив, налив себе чай и молчал. Ирина смотрела в окно, усилено пережёвывая салат, стараясь не показать виду, что есть совсем не хочется, – Высоков проявил заботу, не стоит его расстраивать.       — Я думала, он меня убьёт, — сказала она вдруг.       Голос прозвучал ровно. Без надрыва. Просто факт.       Андрей не дёрнулся от этих слов, будто ожидая их. Не перебил, только чуть наклонил голову, слушая.       — Я помню, как он схватил. А потом — темнота. И звон в ушах. И я думала: вот оно. Всё.       Она замолчала, делая глоток из кружки и немного морщась.       — А потом подлетел Корешков…       Доктор молчал. Шумская повернулась к нему.       — Ты знаешь, что самое странное? Я не боялась тогда. Когда он душил — я не боялась. Я злилась. Безумно злилась — на себя, что не предугадала, на него, что посмел... А страха не было.       Она подцепила на вилку зелень и принялась её усердно жевать, специально выдерживая паузу, словно решаясь на какое-то очень важное признание.       — А теперь боюсь. Проснулась — и боюсь. Воду пью — боюсь. В зеркало смотрю — боюсь. Сама не знаю, чего.       Андрей протянул руку через стол, взял её ладонь в свою и просто сжал. Осторожно, но крепко.       — Это нормально, — сказал он. — Так бывает.       — Я знаю, что нормально, — усмехнулась она. — Я следователь. Я видела таких потерпевших сотню…       Она замолчала. Андрей не отпускал её руку.       — Я посижу с тобой сегодня, — сказал он. Не спросил — сообщил. — Если хочешь — будем молчать. Если хочешь — поговорим. Если захочешь спать — я посторожу.       — Посторожишь? — переспросила Ира. Губы дрогнули в слабой улыбке.       — Посторожу. Чтобы ты не боялась, что Фауст сожрёт тебя во сне.       Кот возмущённо мяукнул. То ли требуя паштета, то ли понимая, что на него наговаривают.       Шумская впервые улыбнулась.       — Ладно. Посторожи.