По пятам теней

      Моя мелкая ладонь грузно отлепляется от липкой слизи, когда я едва отталкиваюсь от шероховатого кафеля, упираясь на плечо всем весом. Пульсирующая в сосудах кровь гулко распирала черепную коробку, отчего зрение не сразу сфокусировалось, отдавая бразды осознания сперва обонянию, что зачуяло мерзкий железистый аромат, словно кто-то долго грел меж пальцами ключи от дома. Должно было думать о доме, но в мысли врывались лишь мелкие вспышки, чертившие мутные образы лишенных хитрости родителей и пятнистой охотничьей собаки с заворачивавшимися в прыжке длинными ушами. Осознать своё состояние представало тщетной, но первостепенной задачей, но всё же мозг отчаянно пытался дорисовать недостающие элементы рассыпавшейся крошевом картины.       В этом блеклом месиве из мыслей скудно выхватывался поздний мартовский вечер, наполненный ароматом клубничной газировки и вытертой до вмятин резины, что обтягивала корпус старого геймпада. На экране монитора уже долгие годы творится что-то ужасное: монстры клацают зубастыми пастями, истекают слизью, кровью и жаждой уцепится за кусок погрубее, но в моем уме всё ещё порядок и спокойствие, и отчего-то успокаивает это зрелище бесконечной возни и выживания, и иногда теплится надежда: я бы смогла так тоже. Но не хотела. Получить билет в сомнительное приключение, где на кону твоя жизнь — это для отчаянных, которым нечего терять, и даже любовь к творчеству Стивена Кинга не пересилит это любопытство.       Громко цепляясь за тележку на колесах, я слышу всем заостренным слухом громыхание уток и инструментов в металлических лотках. Тележка эта едет недолго, упираясь в высокую кровать на движущейся основе всего через пару мгновений. Упираясь спиной о толстый матрас, я, будоража воображение, рассматриваю тонкий влажный слой багровой плазмы, воткнувшийся в мою ладонь клеймом — это кровь — понимание приходит мгновенно, и я подскакиваю на месте, словно села на гвоздь, запрыгивая обратно на койку, что точно была больничной. Да только не совсем такой, как в старом городке в СНГ, откуда я была родом, а мягкой, сотканной из заботы о пациентах, а не железной сетки и скрипучих перил.       Вокруг вырисовались мягкие черты палаты, по голубоватой краске которой легко скользил желтоватый свет старомодного торшера. Недолго рассматривая спокойный, немногословный интерьер, застрявший в викторианской эпохе, я обратила внимание на перевернутую койку с разбитой колбой крови рядом, в лужу которой я угодила перед пробуждением. Из неё тянулась замасленная трубка с толстой иглой, на кончике которой застрял остаток пластыря, словно кто-то в спешке вырвал его с корнем. Громыхание сердца перекрывало скакавшее линией пульса любопытство, что выхватывало наружу страшные и шуточные сценарии, и вторые казались безопаснее, ведь попасть в заброшенную больницу — это оставьте фанатам «Outlast» со всеми сопутствующими дополнениями в виде бегающих с топорами психов.       Я не хотела приближаться даже на долю к мысли, что меня похитили, ведь любая подобная догадка била по черепу отбойными молотками, изображая раскаты грома, что трубили о том, что что-то не так. Кровь, пробирки, этот мерзкий аромат засохшей плазмы и грязные ногти, словно я от кого-то отбивалась накануне. Всё та же одежда, как в оставленный позади вечер, — свободная рубашка, украденная у папы, и штаны из легкого хлопка, — меня забрали прямо из моего дома? В памяти совершенно пусто: ни лая собаки, ни крика родителей, ничего, что натолкнуло бы на уверенность похищения, лишь потрепанные кеды намекали на то, что я могла выбежать выгуливать пса. Старый Джонни часто писался дома, поэтому это требовалось делать почаще, чтобы мама не уставала от вечной уборки.       Яркая вспышка, ударившая по глазам, выбила из ума несколько фрагментов: я попыталась вспомнить, как она меня называла. Как её саму звали? А меня? Я сорвалась с места, словно меня уже кто-то преследовал, ступила по грязи, липнувшей к белым подошвам, и уставилась на горсть бумаг, косившихся на краю тумбы с вычурной резьбой. Пару английских фраз выхватывались на блеклом пергаменте, и пришлось напрячь извилины, чтобы вспомнить изучаемый ещё в университете язык. Сфокусировав всегда подводившее без очков зрение, я попыталась рассмотреть подсказки. Щека нестерпимо чесалась, словно под припухлостями копошились насекомые. Не сдерживаясь, я щедро её потёрла, задевая какие-то рубцы, что алым остались сохнуть под отросшими ногтями.       Грейс Эшкрофт: поступила в 22:00. Давление в норме, забор крови проходит успешно. Изучать для дальнейших исследований.       Рида: давление повышенное, отмечается беспокойство, замечены обильные фасцикуляции и бред. Доктор Гидеон запретил связывать. Наблюдение разрешено.       Я недоуменно покосилась на документ ещё раз, пытаясь перепроверить себя несколько раз, словно написанное должно было в мгновение ока переменится или исчезнуть. Вверху бумаги отмечался вычурный логотип и подпись «Больница экспериментальной медицины Роудс-Хилл». Пару раз моргнув, я издала вялый, усталый смешок, ведь плечо всё ещё тянуло после недавнего предположительного падения с кровати, а лицо горело, пульсируя болезненным образом. Нужно было найти зеркало, возможно, нападающий оставил на нем царапины, которые я благополучно расчесала. Фанатская бутафория — всё, чем представало всё вокруг. А иначе просто совпадения, просто однофамилец персонажа из знакомой мне видеоигры. Я сочла нужным сосредоточится сперва на побеге, чтобы разузнать, кто решил так жестоко пошутить, а тогда уже разбираться с остальными сомнительными условностями.       Но кто такая Рида? Неужто речь обо мне? Странное имя несло не менее чудный отклик в уме, отчего становилось яснее вести внутренний монолог, имея в наличии хотя бы какое-то «название». В коридоре что-то торопливо задвигалось, в далеком мраке приоткрытых дверей с трудом выхватывались черты коридора и красных лучей мигавшей вдали лампы аварийного отключения. Нет, всё не может быть так… Я уже это видела! — Неспешно мелькало на задворках ума, но снаружи лишь едва удалось сдержать нервный выдох, что выбил из легких остатки кислорода, когда сжала в руке оставленный подле записей фонарик. Он был легким и ненадежным, таким, которые продают в китайских магазинах за пару баксов, — я была уверена, несмотря на яркое свечение, в любой миг подведёт.       Тьма липла к коже хуже размазанной по полу крови, стоило на мгновение шагнуть в темноту. Сделав половину шага, я отпрыгнула назад, пытаясь совладать с дыханием. Согнувшись в три погибели, истошно закашлялась, словно снова заболела коронавирусом, как в том далеком две тысячи двадцатом. Но на самом деле страх щупальцами хлестал легкие, прыгая шариком в глотке то вниз, то вверх, дразня пищевод. Кончик фонаря водило в разные стороны, стоило наконец-то направить его в нужно русло: ничего пугающего, кроме застывшего в вакууме прошлого коридора. Луч подсвечивал шпаклеваные стены и начищенный до блеска паркет, по которому я инстинктивно ступала как можно тише. Все естество трубило о том, что я в опасности и следует подождать в палате, а может и это вовсе родители меня сюда привезли — может, когда случайно перебрала дозу феназепама, — мыслить можно было бесконечно, пока ноги упорно толкали к мерцающему огоньку. Тем более в реальности не существовало никакого Роудс-Хилл, как и окружавших его Арклейских гор.       Я поежилась, вспоминая веселые фэнтези с попавшими в мир драконов и магии фанатами. Что ж, тут пока нет ни подсказок, ни величественной цели, только бездна, сквозь которую пробирается лишь дешёвый фонарик со смеющимся желтым ободком. Сделав десяток шагов, я обнаружила себя у рецепции, за стойкой которой некогда принимала медсестра, а позади лучом поймала табличку, что гласила о медсестринской комнате. Неужели всё и вправду так? Сбылась мечта идиота — но я о таком не мечтала! Нет, похожее начало моей истории — только совпадение с обителью. Но ведь если попасть в Обитель, назад она не отпустит.       Спасательной соломинкой оказался выключатель, громко щелкнувший в вязкой тишине, когда я задела пальцами продолговатый кончик, расположенный у арки, зазывающей в хитросплетения здания. Шипящее шелестение послужило знанием, что где-то в его недрах неслышно искрилось электричество, хотя в следующий миг долгожданный свет зажегся лишь в конце коридора, величественно и гротескно рисуя черты статуи ставшей на дыбы белесой лошади. Недолго думая, я двинулась в пустоту, взяв с собой остатки самообладания. Подошва черно-белых «найков» громыхнула в тот час настигшем молчании, когда я наступила на что-то вязкое, а фонарь вовремя вошёл в перезарядку.       Едва потряхивая ненадежный сувенир, я свалилась на спину, отползая назад, чтобы быстрее вернуть стоячее положение — ноги залились свинцом, а зудевшее лицо исказилось примой пискнувшей в темени ноте. Долговязое существо расплылось плазмой, слизью, вылезшими сосудами и венами, раскинув огромные лапы с длинными пальцами, на концах которых гнили кручёные ногти, напоминавшие клыки саблезубого тигра. Оно вяло зашевелилось, заслышав моё движение и скрип обуви, стоило завидеть вместо исполинской головы — мешанину из выпиравшего мозга, нависавшего над выпавшим глазом, на тонкой нитке сосудов сползавшем вдоль щеки. Покрытое седыми волосами подобие женщины вмиг втянуло в себя вывалившийся глаз, раскрывая пасть с желтеющими зубами, к эмали которой прилипли ошметки плоти. Я бы проблевалась от увиденного, высвобождая остатки желудочного сока и желчи, да только на первый план, как подсказка в игре, упала необходимость: бежать!       Путаясь в ногах, я не придумала ничего умнее, как миновать двухметровое покореженное существо, и благо в полумраке не было детально видно её бледной, блестящей от плазмы и копоти крови, двигаясь к лошади, где виднелась развязка коридора. Я не светила на монстра, ведь с трудом верила, что свет её более, чем разозлит, и открытые рядом ставни оказались ключом к мнимому спасению, но всё только начиналось. Споткнувшись о пытавшиеся поддеть меня когти, я завалилась в хлынувший белым светом зал, падая на грудь в метрах от голодного чудовища. Немедля, я отползла подальше, готовая продолжить самый страшный в жизни побег, но тяжелые решетки закрылись, рухнув прямо перед мутантом с ярким шумом.       В ярком свету удалось рассмотреть её окровавленную морду, как у рыбы-удильщика, и выпученные яблоки глаз, покрытые белой пленкой. Это точно ночной кошмар! — Я вскрикнула себе под ноги, стоило существу исчезнуть в оставленных проблесках темноты. Но меня преследовало чувство, что я не проснусь, если попытаюсь себя убить. К чему это самосохранение в ожившей сказке больного ума? От настигшего шока все мышцы онемели, и я осталась сидеть на двухцветном кафеле, и мне думалось, дай мне кто-то пистолет — я прямо сейчас со всем покончу. Но что-то инородное копошилось в мозгу, тщательно удерживая в кошмаре, уверяя в обратном.       Как застывшая на стене фреска, он выглядел под стать своему положению: холодно и вальяжно, беспокойно расхаживая по процедурной палате. Черты его высокого силуэта словно покрывала кальцитная плёнка, мастерски сохраняя долговечность своего владельца. Сжимая в кармане чёрного пальто пачку хороших сигарет, он едва сдерживался, чтобы не закурить при виде всей этой чудаковатой картины, и как неестественно-широкоплечий доктор ростом за два метра возится над пухлым невинным тельцем девчонки, нет — давно выросшей женщины, что странно-вовремя угодила в цепкие, жилистые пальцы мерзкого ему врачевателя. Он был посланником смерти, не менее, нося гордо прозвище Гидеон и оптическую маску на уродливом лице, которая считывала симптомы любой болезни, лишь просканировав разок своими невидимыми инфракрасными лучами установленного прицела. Зено носил своё имя не ниже, держась соответственно, тщательно заботясь о каждой детали своего аристократического образа, сотканного из безупречной репутации, острого ума и принадлежности к древнему, но не возвысившемуся проекту «В». Ты смотришь на это зрелище с интересом, хотя эпидуральная анестезия действует вяло, и иногда чувствуются копошащиеся пальцы прямо во внутренностях, а лезвие скальпеля мастерски сверкает над расфокусированным взором. В ёмкость рядом вяло капает кровь, и ты всем нутром ощущаешь улыбку на бледном лице блондина, разодетого в белый костюм. Всем от тебя что-то нужно, а в памяти лишь пробирки и тёплые руки Сьюзан, что всего месяц на посту в Роудс-Хилл. Ты обнажена, покрыта легкими волосками небритости и порядковым номером на запястье. Тебе нечего терять.       Вырвавшись из липкой вспышки странного видения, я судорожно закатила рукав отцовской рубахи, и жилы во всем теле похолодели, а мышцы натянулись, подобно корабельным канатам. Набор цифр не говорил мне ни о чем, лишь можно было гадать, как часто меня будет посещать это хаотичное слайд-шоу из размытых образов. Всё заходит слишком далеко. Я дергаюсь, чтобы сбежать подальше, но кто-то крепко хватает за руку, отчего сердце спотыкается, пропуская удар и вдох.       Её белесые волосы слиплись на миловидном лице, обрамляя укрытые синевой глаза. Дырка на руке напоминает о процедурной палате. Девчонка смотрит и видит: ещё одна заблудшая душа — что-то живое, за что можно ухватится, падая в бездну. Да только падаем мы вместе.       — У тебя что-то с кожей. — Она тыкает себя в щеку, демонстрируя, где у меня странность, с паникой заглядывая в мои серые кристаллики.       Я отшатываюсь, когда на собственных фалангах остается крошащаяся темнота. Разум и надежды на лучшее сыплются сквозь пальцы. Девчонка вяло бросила свое имя. Это Грейс. Беда никогда не заставляет себя ждать, и, обычно, приходит не одна.