Её стратегия

Спустя несколько недель всё начинает меняться. То, что поначалу казалось просто стихийным и запретным притяжением, незаметно превращается в тонкую стратегию. Джинни далеко не глупа. Она быстро улавливает разницу между мальчиками, которые просто сгорают от страсти, и теми, кто привык выбирать и взвешивать. Даже когда пальцы Теодора сжимают её запястье чуть сильнее, чем диктует приличие, в его взгляде всё равно остается этот пресловутый, почти пугающий контроль. Он не теряет голову окончательно — он лишь позволяет себе временную слабость. Понимая это, Джинни меняет тактику. Она осознает, что одного смеха и открытой дерзости теперь мало, и начинает действовать медленнее, вкрадчивее. Она больше не спешит рассмеяться первой, сбивая напряжение, но и не отступает, когда он подходит слишком близко. Теперь она позволяет тишине повиснуть между ними, затянуться до предела, пока воздух не начинает буквально искрить. Она намеренно накаляет атмосферу, проверяя, насколько хватит его выдержки. Она больше не просто «живая девчонка» — она становится для него загадкой, которую нельзя разгадать на ходу, и это заставляет Теодора задерживаться рядом дольше, чем он сам себе разрешал. Однажды в пустом классе, среди стопок пергамента и запаха старой пыли, Джинни медленно сняла с плеча мантию. Она не спешила поправлять одежду, словно не замечая, как потемнел его взгляд, ставший из колючего почти осязаемым. — Ты всегда такой правильный? — спросила она лениво, прислонившись к краю парты. — Или это только со мной ты держишь дистанцию? — Я не правильный, — отозвался он, и голос его прозвучал глухо. — Я сдержанный. — Для меня это одно и то же. — Нет, — Теодор подошел на шаг ближе. — Сдержанность — это осознанный выбор. Джинни подалась вперед, медленно, как кошка, прощупывающая границы дозволенного. — А если я не хочу, чтобы ты выбирал? Он едва заметно задержал дыхание, но она не спускала с него глаз и зафиксировала эту мимолетную победу. Она поняла: зацепила, его броня не вечна. С этого момента в их встречах появилась опасная острота. Джинни стала инициатором: целовала его первой — чаще, напористей, так, что его обычно холодные глаза темнели. В такие моменты он срывался, толкал её в темную нишу коридора, прижимаясь всем телом, будто пытаясь вобрать в себя её уверенность. Она вела его за собой, и он шел, не задавая вопросов. Когда Теодор пытался вернуть разговор в русло «разумного», она лишь смеялась. В её голове крепла простая и дерзкая мысль: если для него это первый опыт настоящей привязанности, она может стать для него необходимостью. Чем-то большим, чем просто эпизод в школьных коридорах. Она не считала это коварством — это была честная игра, ведь он тоже играл, строго придерживаясь правил своего рода. Однажды он перехватил её запястье чуть жестче, чем обычно. — Ты делаешь это нарочно, — отчеканил он. — Что именно? — Проверяешь, как далеко я готов зайти. Джинни посмотрела ему прямо в зрачки: — А ты — зайдешь? В его взгляде вспыхнуло то, что он годами прятал за маской лорда. — Не испытывай меня, Джинни. — Боишься? Он первым сделал шаг назад, и в этом движении было больше тревоги, чем она ожидала. Для неё это был способ привязать его к себе, сделать своим. Для него же — первый опыт, который стремительно выходил из-под контроля. Он осознал, что она куда свободнее в своих желаниях; она не связывала близость с фамильным древом и обязательствами. Для неё тело было частью жизни «здесь и сейчас». Для него же каждый шаг имел вес и неизбежные последствия. Именно здесь пролег их первый настоящий разлом. Она хотела, чтобы он стал зависим от неё. Он же отчаянно пытался остаться хозяином ситуации. И когда в тот вечер он ушел первым, Джинни не почувствовала вкуса победы. Напротив, её охватила тревога: она увидела, что его можно зажечь, но заставить гореть против его воли будет почти невозможно.