Смех за длинным столом

Лето в поместье Ноттов разительно отличалось от хогвартских будней. Здесь не было бесконечного движения и многоголосого эха коридоров. Атмосфера дома казалась плотной, давящей: низкие потолки, приглушенные голоса и тишина, которая не расслабляла, а заставляла держать ухо востро. Теодор вернулся из школы с чувством, которое не поддавалось простому определению. В нем все еще пульсировало воспоминание о прикосновении к ее коже и о том, с какой дерзкой легкостью она произносила его фамилию. Впервые он позволил себе сойти с предначертанного пути, и эта мимолетная свобода делала встречу с реальностью поместья особенно холодной. Вечер выдался душным. В столовой собрались люди, чьи имена в определенных кругах произносили с неизменным почтением. Разговоры за столом вращались вокруг привычных тем: война, расстановка сил, крепость старых союзов. Вино в бокалах обновлялось чаще, чем того требовали приличия. Отец Теодора сидел во главе стола — воплощение строгости и непоколебимости. Он никогда не тратил слова впустую, и каждое его замечание ловилось гостями с особым вниманием. До определенного момента всё шло по заведенному порядку, пока разговор не свернул в опасное русло. Смех за столом возник внезапно, словно трещина на дорогом фарфоре — резкий и неуместный. — Нотт, — подал голос один из гостей, чье лицо уже раскраснелось от вина, — тебе бы приглядывать за сыном. История ведь имеет привычку повторяться. Теодор, сидевший в тени в конце стола, не сразу понял, к чему ведут эти слова. Но кто-то из присутствующих едко фыркнул: — В вашем роду с рыжими всегда было… неспокойно. И тогда прозвучало имя: Молли Пруэтт. Имя матери Джинни было произнесено без капли уважения или сочувствия. Только голая насмешка. — Пруэтт была горячей девчонкой, — продолжал голос, становясь всё более развязным. — Клялась в верности дому Ноттов, а потом сбежала к этому нищему предателю крови. Ради любви, подумать только! Снова раздался смех. Не громкий, но пугающе уверенный. Отец Теодора не вспылил и не прервал гостя. Он лишь поставил бокал на стол — слишком аккуратно, чтобы этот жест показался случайным. — Мы были молоды, — ровно произнес он. — Молодость — это слабость, — отозвался кто-то. — А за слабость приходится дорого платить. — С тех пор в вашем доме к рыжим относятся… осмотрительно, — добавил другой, подавая это как сомнительный комплимент. Теодор смотрел на отца и впервые видел в нем не просто главу рода, а человека, который когда-то совершил неверный шаг, и этот промах до сих пор смаковали за его собственным столом. Это была не красивая история о разбитом сердце, а постыдный рассказ о потере лица. В один миг всё, что казалось легким и естественным в Хогвартсе, изменилось. В памяти всплыла Джинни: её смех, её поразительная легкость, её прошлые увлечения. И её фамилия — Уизли. Он вспомнил, как она заявляла, что не станет ни под кого подстраиваться, как тянула его за собой в тень коридоров, будто за стенами замка мира не существовало. Для неё жизнь была здесь и сейчас. Для него же всегда существовало «потом». — Ты мой единственный наследник, — сказал отец позже, когда дом опустел. Его голос был лишен угрозы, в нем слышалась лишь сухая констатация факта. — Тебе не позволено об этом забывать. — Я не забываю, — ответил Теодор. — Тогда не повторяй моих ошибок. В этой фразе не было злости — только бесконечная усталость и тяжелое предостережение. Ночью Теодор долго лежал в темноте, глядя в пустой потолок. Он понимал, что впервые в жизни его личное «хочу» столкнулось с чем-то несоизмеримо большим. Джинни была не просто девушкой. Она была дочерью той, чей выбор когда-то выставил его род на посмешище. Если он сделает следующий шаг, этот ядовитый смех может однажды зазвучать снова — но уже в его адрес. Он не боялся огня страсти. Он боялся стать поводом для чужой насмешки. И впервые за всё время их романа Теодор почувствовал не привычный жар, а пронизывающий холод.