Замедление

После того разговора они не разошлись, но стали куда осторожнее. Джинни больше не устраивала сцен и не пыталась вызвать в нем дешевую ревность. Она поняла главную истину: грубая провокация на Теодора не действует. Его невозможно задеть наличием соперника — его задевает только утрата контроля над ситуацией. И тогда она изменила тактику, став мягче. Это не была навязчивость, скорее — постоянное, едва уловимое присутствие. В Большом зале она теперь садилась не нарочито близко, а через одно место, оставляя пространство для маневра. В коридорах не тянула его за рукав, а просто замедляла шаг, точно зная, что он её нагонит. Когда они оставались наедине, Джинни больше не бросалась к нему первой. Она позволяла тишине между ними сгуститься до предела, вынуждая его самого нарушить это молчание и сделать первый шаг. Теодор замечал каждую перемену. И отвечал на них. Его влечение никуда не исчезло, оно всё еще пульсировало под кожей. Но теперь между возникшим желанием и его воплощением у него всегда возникала пауза — короткая, почти незаметная, но осязаемая. Каждый раз, прежде чем коснуться её, он будто брал мгновение на раздумье, безмолвно спрашивая себя: стоит ли это продолжение того, чем ему придется заплатить в будущем? В этой тихой войне тактик он постепенно осознавал, что её мягкость куда опаснее её дерзости — она проникала глубже под его доспехи. Однажды вечером в пустом классе, когда за окнами сгущался туман, тишина между ними стала почти осязаемой. — Ты стал молчаливее, — негромко заметила Джинни. — Я всегда был таким, — ответил он, не отрываясь от созерцания теней на стене. — Нет. Раньше ты просто держал лицо. А сейчас ты постоянно что-то просчитываешь. Он поднял на неё взгляд, холодный и ясный. — Ты приписываешь мне слишком много расчёта. — А разве его нет? Он не улыбнулся. — Есть воспитание. Джинни фыркнула, но в этом звуке не было прежней колкости. — Тебя что, с детства учили не влюбляться? Он выдержал паузу, которая весила больше, чем любые слова. — Меня учили никогда не забывать, кем я должен стать. В этой фразе было всё: и его фамилия, и груз ожиданий, и тени предков за спиной. Джинни подошла ближе — медленно, без игры и провокаций. Она просто встала рядом, позволяя ему почувствовать тепло своего дыхания. — А сейчас ты кто? — спросила она почти шепотом. Он смотрел на неё дольше обычного, словно запоминая черты. — Сейчас я всё ещё могу позволить себе быть просто собой. — Тогда будь. Она не требовала и не бросала вызов. Она просила. И эта искренность подействовала на него сильнее, чем любая из её прежних дерзких выходок. Теодор коснулся её щеки осторожно, почти с удивлением, будто проверял её реальность. В этом жесте уже не было прежнего яростного пламени, но появилось нечто более сложное — молчаливое признание того, что она стала для него важнее, чем он планировал. — Ты опасна, — произнёс он негромко. — Потому что «гулящая»? — в её голосе мелькнула насмешка, но на этот раз — неуверенная. — Потому что ты не боишься. Джинни замерла. — А ты — боишься? — Я учусь не бояться делать неправильный выбор, — ответил он после долгого молчания. Эта фраза повисла в воздухе, расставляя всё по местам. Джинни поняла: он уже заглядывает дальше их следующего поцелуя. Он видит те самые залы с длинными столами и слышит шепот, который неизбежно зазвучит у него за спиной. И всё же он не ушел. Он продолжал приходить, искать её взгляд и держать за руку в темноте, пусть и отпускал её всегда первым. Их роман изменился, стал медленным, глубоким и оттого — по-настоящему опасным. Джинни впервые отчетливо почувствовала: если они расстанутся, причиной будет не угасшая страсть, а будущее, в котором для неё может не найтись места. Вместо того чтобы бороться и давить, она начала ждать. А ожидание было тем единственным, чему её никогда не учили в шумном и деятельном доме Уизли.