Слишком сильно

После того разговора Джинни не ушла. Она просто не умела сдаваться первой. Если раньше их связь держалась на взаимном упрямстве, то теперь в ней появилась опасная, почти тихая настойчивость. Джинни стала искать его чаще, но делала это тонко, будто случайно: в библиотеке оказывалась за соседним столом, в коридорах подстраивалась под его шаг, в Большом зале садилась так, чтобы чувствовать тепло его плеча. Она больше не играла в ревность — она методично вытесняла из его мира всех остальных, стирая саму возможность сравнения. Однажды она сказала ему прямо: — Я не собираюсь быть просто эпизодом в твоей жизни. Он замер, обдумывая слова. — Ты уже давно не эпизод, Джинни. — Тогда скажи это. Что я для тебя значу больше, чем это короткое «сейчас». Теодор не отвел взгляда, но в его глазах она прочитала холодную ясность. — Ты просишь обещание. — Я прошу честности. Его пауза затянулась, становясь ответом, который она не хотела принимать. Она подошла ближе — впервые без своей брони из дерзости и смеха, беззащитная в своем отчаянии. — Я могу быть другой, — прошептала она. — Если дело только в этом — я изменюсь. Эти слова насторожили его сильнее любой провокации. — Не надо, — отрезал он мягко, но непоколебимо. — Почему? Ты же сам говорил, что мне не хватает сдержанности. — Мне не нужно, чтобы ты ломала себя ради меня. — Тогда что тебе нужно? Он промолчал. Правда была слишком жестокой: ему была нужна не её работа над собой, а изначальное, естественное соответствие его миру. В этот момент Теодор впервые почувствовал, что она цепляется за него. Не страстью, а пугающей решимостью и страхом потери. Это изменило всё. Он вдруг осознал, что каждым своим прикосновением, каждой встречей он подпитывает в ней надежду, которую никогда не собирался оправдывать. Он понял: продолжать — значит лгать. В библиотеке, пока Теодор пытался сосредоточиться на пергаменте, за соседним столом сидела Полумна Лавгуд. Раньше она была для него лишь частью окружения Джинни — странной, отрешённой тенью с вечно растрёпанными волосами. Но теперь он посмотрел на неё иначе. Она читала, полностью игнорируя окружающий гул. В ней чувствовалось спокойствие человека, которому не нужно завоевывать пространство или чьё-то внимание. В её присутствии не было того привычного давления, к которому он привык рядом с Джинни. Теодор наблюдал за её размеренными движениями, за тем, как она слушала чужие споры — не вмешиваясь, но будто видя суть вещей. Полумна заметила его взгляд и не смутилась. — Вы смотрите так, будто ищете подтверждение, — тихо произнесла она, не меняя позы. — Подтверждение чему? — удивился он. — Тому, что вы уже решили внутри себя. Теодор помедлил. — А если я ещё не принял решения? — Тогда вы смотрели бы совсем иначе, — она едва заметно наклонила голову. В её словах не было ни кокетства, ни попытки задеть. Только кристальная ясность, которая зацепила его сильнее любой дерзости. С Джинни всё всегда было на пределе: громко, горячо, с постоянным требованием участия. С Полумной же было удивительно тихо. Он вдруг невольно представил её в величественном, холодном зале своего поместья. И впервые эта мысль не вызвала у него внутреннего отторжения или чувства неловкости. Она вписалась бы в эту тишину. Вечером того же дня Джинни обняла его с какой-то отчаянной силой. — Ты мой, — прошептала она, и в этом «мой» слышалось неприкрытое требование. Теодор осторожно, но твердо высвободился из её рук. — Я не принадлежу никому, Джинни. — А я? Я принадлежу тебе? Он посмотрел на неё и окончательно осознал: она пытается удержать его близостью, превращая страсть в последний аргумент. А его взгляд уже устремился дальше. Не потому, что чувства к ней исчезли, а потому, что он впервые увидел альтернативу — путь, который не требовал бесконечной борьбы и изматывающих компромиссов.