Тишина, которая режет

Луна не пыталась ему понравиться. Она не задерживала на нем взгляд и не искала случайных встреч. И именно это ее безразличие ударило по Теодору сильнее, чем любая настойчивость Джинни. В Хогвартсе невозможно что-то скрыть — стены здесь буквально пропитаны слухами. Луна знала всё. И когда Теодор подошел к столу Рейвенкло, якобы за книгой, она встретила его с той пугающей ясностью, которая не оставляла места для маневров. — Вы ошиблись столом, Нотт, — произнесла она мягко, даже не дрогнув. — Вряд ли, — отозвался он, стараясь сохранить привычный контроль. — Тогда вы ошиблись временем. Он мгновенно уловил подтекст. — Вы меня избегаете? — Я просто уважаю чужие границы, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — Даже если другие предпочитают делать вид, что их не существует. В её тоне не было обиды или нравоучения. Но эта спокойная констатация факта задела его самолюбие больше, чем любая сцена ревности. Он впервые столкнулся не с огненной страстью, которую привык усмирять, а с тихим сопротивлением. Если с Джинни всё было понятно — это была борьба темпераментов, громкая и предсказуемая, то с Луной он почувствовал нечто знакомое с детства: нерушимый принцип. Она не собиралась быть частью его «исследований» или удобной альтернативой. Теодор понял: чтобы подойти к ней, ему придется сначала окончательно закрыть дверь в прошлое.Вечер с Джинни был пропитан отчаянным теплом. Она будто кожей чувствовала, как он ускользает, и пыталась заполнить собой всё пространство между ними. Её ласка была почти осязаемой, требовательной, как попытка удержать воду в горстях. — Ты сегодня странный, — прошептала она, не убирая руки от его щеки. — Словно тебя что-то отвлекает. — Ничего, — привычно отозвался он. — Ты врёшь хуже, чем думаешь. Я не собираюсь тебя ни с кем делить, Тео. Он чуть нахмурился, глядя на неё сверху вниз. — Делить? — Ты всё чаще смотришь по сторонам. — Смотреть — не значит выбирать. — А выбирать — не значит оставаться? — Её голос дрогнул, и в этом звуке Теодор впервые услышал не привычную дерзость, а настоящий, ничем не прикрытый страх. Она цеплялась за него теперь не из страсти, а из ужаса перед пустотой, которая возникнет, если он уйдет. На следующий день тишина библиотеки снова свела его с Полумной. На этот раз она заговорила первой, даже не удостоив его взглядом. — Вы всё ещё не решили, — произнесла она, продолжая изучать страницу. — Что именно? — Кто вы на самом деле, когда на вас никто не смотрит. Он усмехнулся, хотя внутри кольнуло. — Это философия или очередное предупреждение? — Всего лишь наблюдение. Теодор сел напротив, игнорируя её холодную отстраненность. — Вы избегаете меня из солидарности с ней? — Из уважения, — спокойно поправила Полумна. — Вы сейчас — с Джинни. Эта формулировка прозвучала как приговор. Не «проводите время», не «встречаетесь», а — «вы с Джинни». Весомо, окончательно, как факт в учебнике истории. — И если бы я не был с ней? — спросил он, подаваясь вперед. Она наконец подняла глаза. В её взгляде не было ни капли кокетства, только пугающая прямота. — Тогда вы бы сначала закончили одно. И только потом начали другое. В этом и заключалась пропасть. Джинни боролась за него всеми силами: телом, близостью, настойчивым присутствием. Полумна не боролась вовсе. Она просто стояла на другом берегу и ждала, когда он сам сделает выбор. Уходя, она даже не обернулась. И Теодор понял: покой, который она транслировала, режет глубже любой страсти. С Джинни он чувствовал себя желанным. С Полумной он впервые почувствовал, что рядом может быть женщина, которую он будет уважать так же сильно, как собственное имя. И именно это осознание стало точкой невозврата.