Без имени

Джинни еще ничего не знала о Луне, но уже отчетливо ощущала этот постоянный, едва уловимый сдвиг. Словно на стекле появилась тонкая трещина, которую замечаешь не сразу, но, обнаружив однажды, уже не можешь перестать видеть. Он всё так же приходил к ней, касался её кожи и шептал те самые слова, от которых раньше у неё подкашивались колени. Внешне всё оставалось прежним, но из его жестов исчезла жадность — та самая первобытная потребность в ней, которая раньше подпитывала их связь. И именно это отсутствие остроты тревожило её больше всего. Однажды вечером, когда замок окончательно стих после отбоя, она остановила его не в привычной тени, а у окна, где резкий лунный свет делал их лица болезненно бледными. — Ты со мной не до конца, — произнесла она, даже не пытаясь улыбнуться. — Что в твоем понимании значит «до конца»? — спокойно уточнил он. — Ты вроде бы рядом, но внутри себя будто постоянно что-то удерживаешь. Теодор посмотрел на неё внимательно, не отводя взгляда: — Я всегда что-то держу внутри, Джинни. Такова моя природа. — Но раньше это не стояло между нами стеной. Он не стал спорить, и тогда она сделала шаг ближе — на этот раз не вызывающе, а почти отчаянно. — Я не хочу быть просто очередной в твоем списке, — тихо призналась она. — Я была с тобой не для этого. В её словах не было детской наивности, в них читалась ясная, осознанная цель. В этот момент он окончательно понял: она не просто жила чувствами, она рассчитывала. Джинни хотела стать для него исключением, перерасти из красивой истории или короткого эпизода в нечто большее — в его официальный статус. — Ты хочешь обещаний, — ровно произнёс он. — Я хочу понимать, что всё это не просто так... — она осеклась, но не отступила, — что я для тебя не просто «удобна». Это слово прозвучало почти болезненно, но он не отвёл взгляда: — Ты никогда не была удобной, Джинни. — Тогда почему ты смотришь на меня так, будто мы уже попрощались? В наступившей тишине она порывисто схватила его за руку, словно пытаясь удержать ускользающую реальность. — Я могу стать другой. Могу не смеяться так громко, могу... — она запнулась на мгновение, — могу даже перестать спорить, если всё дело в этом. Её готовность сломать себя ради него была хуже любой открытой провокации. Теодор осторожно, но твёрдо высвободил ладонь. — Не надо. — Почему? — в её голосе полоснула резкая злость. — Потому что тогда это будешь уже не ты. — А тебе разве нужна именно я? Он заговорил медленно, чеканя каждое слово: — Мне нужна женщина, которая с самого начала будет такой, какую примут без лишних усилий. Его голос звучал негромко, но в нём чувствовалась непреклонная сталь. Джинни побледнела. — То есть для тебя я — усилие? Он не стал смягчать удар: — Для меня ты — вечная борьба. Она долго смотрела на него, и в её взгляде сквозило уже не оскорбление, а горькое понимание. — Ты просто боишься, — наконец произнесла она. — Чего? — Того, что со мной тебе придётся делать выбор в мою пользу каждый божий день. Теодор промолчал, потому что это было правдой. Именно в эту секунду он окончательно осознал: рядом с Джинни он обречён на вечное напряжение. Ему придётся бесконечно защищать свой выбор, оправдываясь перед семьёй, древним именем и самим собой. А он не хотел проводить жизнь в оправданиях. — Значит, это всё? — тихо спросила она. — Я не смогу дать тебе то будущее, на которое ты рассчитываешь. Она коротко кивнула — без лишних слёз и театральных сцен. — Спасибо за честность, Нотт. В этом официальном «Нотт» дистанции оказалось больше, чем в любой их самой яростной ссоре. Она развернулась и ушла, так и не узнав, что в его решении не было тени другой девушки или конкретного имени. Было лишь чёткое ощущение: рядом с Джинни ему придётся вечно защищать свою страсть, а он хотел, чтобы рядом с женщиной ему было спокойно. В ту ночь он впервые за долгое время спал спокойно. Точка была поставлена не из-за соперницы, а из-за того самого несоответствия, которое теперь стало очевидным для них обоих.