Сон

Ему никогда прежде не снились девушки, и дело было вовсе не в холодности, а в привычке подчинять контролю даже собственное воображение. Он привык, что мысли можно обуздать, желания — отложить, а любое решение — тщательно взвесить, но сон, вопреки его правилам, не поддавался никакому расчёту. В ту ночь перед ним не возникли знакомые коридоры Хогвартса, не было там и Джинни с её обжигающим огнём и громким смехом. Вместо этого он очутился в зале родного дома, где сквозь высокие окна лился холодный свет, а вдоль длинного стола молчаливо застыли портреты предков. Именно здесь он увидел Луну — без школьной мантии и привычно растрёпанных волос. Она казалась удивительно спокойной и тихой, пока шла вдоль стола, касаясь спинок кресел с таким видом, будто знала этот дом уже целую вечность. Она не боялась осуждающих взглядов с полотен и не опускала глаз, пока наконец не остановилась прямо напротив него. — Вы всё ещё думаете, что выбираете сами, — негромко произнесла она. — Я всегда выбираю, — отозвался он, пытаясь вернуть привычную твердость. — Нет, — в её голосе не слышалось насмешки, лишь тихая констатация, — вы просто боитесь быть выбранным неправильно. Он хотел возразить, но слова застряли в горле, ведь в пространстве сна лгать самому себе невозможно. Луна подошла ближе, не пытаясь его спровоцировать или коснуться, и в этот момент он осознал, что в огромном зале больше нет места чужому смеху, едким насмешкам или шепоту о рыжем семействе и ошибках прошлого. Остался только покой. Теодор проснулся резко, оказавшись в тёмной и холодной комнате спящего замка. Лежа на спине и глядя в потолок, он впервые чувствовал не привычный жар страсти, а глухую тревогу. Это не было желанием — это было предчувствие будущего, в котором, наконец, не нужно было бороться. На следующий день Джинни смеялась громко, почти нарочито, и держалась за его руку с такой силой, будто пыталась физически удержать его от исчезновения. Он отвечал ей привычно: крепко держал в ответ, наклонялся ближе и шептал те самые слова, от которых её глаза мгновенно темнели. Однако внутри него уже пролегла невидимая трещина, которую невозможно было игнорировать. Он поймал себя на пугающей мысли, что теперь сравнивает вовсе не силу страсти, а качество тишины. С Джинни всё всегда было ярко, живо и на пределе чувств, в то время как с Луной всё казалось спокойным, глубоким и пугающе неизбежным. Самым тревожным было то, что он не искал этого наваждения — сон просто пришёл сам, без приглашения и расчёта. Вечером, встретив Луну в коридоре, он получил лишь короткий, подчёркнуто сдержанный кивок. Она прошла мимо, оставив после себя едва уловимый аромат чернил и холодного ночного воздуха. Теодор смотрел ей вслед гораздо дольше, чем того требовала вежливость, окончательно осознавая: это больше не праздное любопытство, а тектонический внутренний сдвиг. Формально он всё ещё оставался с Джинни и всё так же сжимал её ладонь, но теперь он впервые начал просыпаться совсем не там, где засыпал накануне.