Глава 1: Розовый

      Тяжёлый, медленный писк над ухом перебивает хаотичный лязг. Сверху — мешанина звуков… Речь?       — …Я не буду подрезать ему сухожилия…       Мгновение тишины.       Едкий запах лекарств разъедает ноздри, жар сдавливает грудь. Голоса.        — И без этого он сгниёт за пару недель. Нео, ёб твою мать, у этого идиота нет двадцати процентов кожи. Куда ты его пихнё-…       Провал.       Холод — мягкий, текущий по венам, прижимающий к кровати. Люди.       — Да, да, уже вывожу. Миорелаксант вколол — он не встанет.              Шаги. Странные хлопки… В честь кого?              — Подъём, Адам. Мама-птица принесла поесть.       Пощёчины. Сначала они доходят с задержкой. Я напрягаюсь, пытаюсь открыть глаза — не трудно, но будто забыл, какие мышцы за это отвечают.       Вокруг полутёмная стерильная комната, стены с металлическими углами. Промышленный холодильник?       Надо мной — лицо человека. Обычные глаза, но в них что-то не так…       Розовый. Коричневый. Розовый-коричневый-розовый.       — Нео.       Имя срывается с губ с болью, будто что-то режет горло. Но это заставляет мужчину растянуть губы в широкой, искажающей черты улыбке.       Рядом звучит ещё один голос:       — Очнулся, смертник. А ты везучий.       Надо мной появляется ещё одно — абсолютно такое же — лицо. Только менее искажённое. И на плечах этой версии — медицинский халат.       — А вам не идёт быть же-щиной, — горло скрипит, проглатывая буквы.       Он смотрит не на меня — на Нео, с осторожным прищуром. Но она не реагирует.       — Прекрасно. Обрадую: ты жив, — врач пусто улыбается. — Огорчу: тебя стало меньше чем было. Но все мы должны платить за свои грехи. Так что и твоя жизнь, Адам…       Щелчок. Жжение… Как от поднесённой к коже спички, но где-то в основании позвоночника. Ещё щелчок. И ещё.       Я перевожу взгляд на Нео — она щёлкает каким-то пультом. Ах.       — Прекрати. Видимо, эпидуралка ещё работает, а ты ему все нервы пожжёшь, — врач вздыхает и мягче добавляет: — И ты будешь платить ей. Думаю кто-то вроде тебя...       Он небрежно щёлкает меня по рогу.       — Должен знать что я тебе вшил. Сделка?       Я медленно киваю. Под простынёй шевелю пальцами ног.       Чувствительность вернётся в будущем? Кажется, кто-то немного ошибся.       «Хорошая улыбка» — надпись соткалась надо мной. Щелчок. И жжение снова вспыхнуло в спине. — «Ты фетишист?»              Стоять тяжело. Вставать — ещё тяжелее. Швы не болят, но тело ощущается чужим — даже более чужим, чем нашитый на грудь кусок белого полимера.       Никто не помогает. Вокруг — полумрак, холодный свет и жужжание промышленных ламп под потолком холодильной камеры, металлические стены. Нео появляется примерно раз в двое суток.       Возникает за спиной и почти ласково кладёт руку на плечо.       Тело двигается быстрее меня: вопреки всему бьёт локтем назад, удивительно плавно отшагивает — и тут же падает кулём на пол, стоит осознать происходящее.       Похоже, террористку это забавляет.       Она стоит рядом и долго наблюдает, как я пытаюсь подняться. Расслабленно, мягко опираясь на полупрозрачный зонтик. Мне физически трудно повернуться к ней спиной.       С доктором такого нет, но её цветастое присутствие давит сильнее любых стен.       Сегодня мало что изменилось.       — «Овечий источник»? — с трудом прячу иронию в голосе. — Хороший выбор.       Каждый раз она приносит книги, едва различимые в полумраке. Я плохо помню, кем она была — кроме террористки, мешавшей героям, — но память Адама безошибочно узнаёт в них глубинную классику Вейла.       Не то, чего я ожидал от неё.       «Бараньего не нашлось», — подсвечивает она надпись.       На стол ложится шоколадка. Она подмигивает. Мило. Почти по-семейному.       Щелчок.       Тело обмякает мешком — боль ощутимая, словно судорога. Достаточная, чтобы заскрипеть зубами… отчасти притворно. Но ей хватает — я слышу хлопки в ладоши.       Мне удаётся перевернуться, с трудом заставляя мышцы слушаться, и я утыкаюсь в новую надпись:       «А он всё говорил: не работает, не работает. Дурачок. И за что я плачу?»       Меня хватает лишь на злобный взгляд. Но Нео уже уходит.       Что ж. Теперь я тоже знаю, что работает: чем лучше я чувствую тело, тем яснее ощущаю всё остальное.       После этого Нео исчезает до следующего отключения света и является лишь в темноте — вспышкой боли, вырывающей меня из усталой дрёмы. Мельканием розового в глубине холодильника.       И исчезает.       Долгий провал в сон — затем новая вспышка боли. Новая вспышка розового.       Ещё один щелчок перед самым утром. Холостой, но разбудивший.       Подняться было тяжелее, чем в первый день. Впервые за долгое время я почувствовал то, что прежде было чуждо, — шрамы. Чужие, застарелые, ноющие.       Они отзывались на слабость, воскрешая образы тьмы и влажного, смертельного холода.       Они мешали читать, а ходить я снова мог только вдоль стены.       Следующей ночью вновь стало тихо. Пол холодил ноги, когда я ложился спать.       Через час я проснулся, заворачиваясь глубже в простыню, брошенную вместо одеяла. Встал, направился к столу с водой — холод впился в голые ступни, въедаясь в кости.       Влажный и бесконечный, с алой металлической вонью… Тело отбросило меня обратно на кровать быстрее, чем я успел осознать мысль. Руки тряслись чужим страхом.       Чтобы снова шагнуть на пол, пришлось пересилить себя. Но шаг был ровным — его держали мышцы.       Мне удалось ненадолго забыться ещё трижды.       Тем утром я провёл рукой по стене, стирая конденсат.       Следующей ночью снова прозвучал щелчок. Без боли. Но я всё равно распахнул глаза.       Тело сжалось, будто от холода.       А я подорвался — ровно и сам. Чтобы протянуть руку, в которую вложили новый томик.       И подмигнули. Розовым глазом.