Глава 20. Неприятная история.

К Гордеевой Джокер явился с самого утра — не с раннего, когда город ещё только просыпается и улицы кажутся непривычно тихими, а ближе к десяти, когда день уже уверенно набирал обороты. Доставив Дружинина в полицию и убедившись, что его передали в руки следствия, Саша вернулся к себе домой, но уснуть так и не смог. Все его мысли были полностью заняты Ариной: какие подобрать слова, чтобы рассказать ей столь неприятную правду. Он не сомневался, что она не поверит, если в лоб сказать, что её похищение и похищение десятков других девушек связано с отцом Ромки. Что именно Дружинин назвался «Фрэндом» и ступил на неправильную дорожку. Тот самый человек, который делал ей предложение, ради неё и сына переехал в Питер, хотел увезти их в другую страну ради хорошей и счастливой семейной жизни — теперь оказался в центре самой грязной и жестокой схемы, какую только можно было представить. Гордеева была из тех людей, кто повидал многое и умел держать удар. Она вполне могла спокойно обозначить что‑то вроде «ничего удивительного и нового», если бы подобное произошло с другими. Саша даже мысленно слышал её голос: «Как бы близки вы ни были, вы никогда не можете знать наверняка, что в голове у другого человека». И в этом была горькая, неудобная правда: ты почти с лёгкостью способен принять подобное, если оно не касается тебя лично. Но сейчас касалось. Прямо и безжалостно. Арина открыла дверь и посмотрела на него с лёгким удивлением, будто не ожидала увидеть его у себя на пороге в этот день, да ещё и с таким видом, будто он сам не до конца понимал, зачем пришёл. — Привет… Неожиданно. Проходи, — сказала она, чуть отступая в сторону и освобождая проход. Саша вошёл в квартиру, чувствуя, как с каждым шагом тяжесть в груди становится ощутимее. Он протянул ей коробку с корпусными пирожными, перетянутую тонкой ленточкой — такой обычно повязывали торты в магазинах. Он специально зашёл в кондитерскую по дороге, чтобы не приходить с пустыми руками. Конечно, пирожные не были способом сгладить будущий разговор, хотя где‑то в глубине души ему хотелось просто порадовать её хоть чем‑то, подарить несколько минут обычного тепла. Пусть даже эти минуты потом растворятся в том, что ему предстояло сказать. Арина задержала взгляд на коробке, потом снова посмотрела на Сашу — уже чуть внимательнее, будто в этом маленьком жесте увидела что‑то большее, чем просто угощение. — Спасибо, — тихо сказала она и, не став сразу открывать коробку, отставила её на тумбочку. — Ты какой‑то… не такой. Что‑то случилось? Саша глубоко вдохнул, будто набираясь воздуха не для того, чтобы говорить, а чтобы выдержать сам момент, когда слова сорвутся с языка и уже не смогут быть взяты обратно. Он опустил взгляд, задержался на узоре паркета у себя под ногами, потом снова поднял глаза на Арину. В её взгляде не было страха, пока ещё не было — только насторожённое ожидание, готовность услышать что угодно, но точно не готовность принять самое худшее. И именно это делало предстоящий разговор ещё тяжелее. Он понял, что тянуть долго не получится: каждая лишняя секунда молчания только растягивала напряжение. Нельзя было вываливать правду прямо здесь, в коридоре, где всё казалось слишком близким и личным. Ему хотелось, чтобы рядом не было ни стен, ни закрытых дверей, ни ощущения ловушки — чтобы у неё была возможность просто идти, дышать, смотреть куда‑то вперёд, а не упираться взглядом в его лицо, пытаясь угадать, что он сейчас скажет. — Давай прогуляемся, — произнёс он ровно. — Мне надо с тобой поговорить. Арина чуть нахмурилась. В глазах мелькнуло что‑то среднее между недоумением и предчувствием: она не испугалась, но уже поняла, что речь пойдёт не о какой‑то мелкой неприятности. — Прогуляемся? — повторила она и после короткого кивка, подтверждающего предложение, кивнула в ответ. — Ладно. Сейчас только куртку накину. Пока она отходила в комнату, Саша прикрыл глаза, давая себе ещё немного времени, чтобы собрать мысли в кучу. Он знал: скоро всё изменится. И ему оставалось только надеяться, что слова прозвучат не так разрушительно, как могли бы в замкнутом пространстве квартиры. Всю дорогу до пустой аллеи Джокер молчал, хоть и замечал, как Арина нетерпеливо посматривала на него, ожидая, когда же начнётся разговор, из‑за которого он вытащил её из дома, оторвав от дел. Её взгляд то и дело скользил по его лицу, будто она пыталась угадать по мимике, что за новость он собирается ей сообщить, но Саша оставался непроницаемым. Он не спешил, понимая, что они ещё не добрались до подходящего места: того, где не будет ни чужих ушей, ни чужих взглядов, ни случайных прохожих, которые могут ненароком сбить с нужного пути. Когда Гордеева поняла, что он ведёт её подальше от людей, она напряглась ещё больше — не резко и демонстративно, а так, как напрягаются, когда не знают, чего ждать, и держат себя в готовности к любому повороту. В осанке появилась собранность человека, привыкшего быть настороже. Ему даже показалось, что она в самом деле оценивает маршрут, прикидывая, успеет ли сорваться с места и убежать, если ситуация выйдет из‑под контроля. В другой ситуации он, пожалуй, даже посмеялся бы над этим, но настоящее не располагало даже к наигранному веселью: шутка сейчас прозвучала бы фальшиво и только добавила бы неловкости. — Если ты хотел поговорить наедине, могли бы в комнате это сделать, — произнесла Арина, натянутая как струна. В тоне мелькнуло раздражение от неопределённости и того, что её выдернули из привычной обстановки и ведут куда‑то, ничего не объясняя. — Там твои родные, — коротко прокомментировал Саша, не пытаясь ничего приукрасить. — Так что не самое подходящее место. — И ты решил притащить меня в безлюдное место как маньяк какой‑то, — усмехнулась она, всё же идя рядом с ним и не пытаясь отказаться. Она явно пыталась вернуть себе контроль над ситуацией хотя бы через иронию. Конечно, они оба прекрасно понимали, что это лишь способ немного сбросить напряжение, но всё же Джокеру показалось, что в этот момент Арина в самом деле видит в нём человека, который уводит её в тихое место, чтобы навредить без свидетелей. И от этого ему стало не по себе — не из‑за того, что она могла его бояться, а из‑за самого факта, что сейчас, перед тем как сказать главное, между ними встало недоверие, словно они вернулись в самое начало своих отношений, когда были больше врагами, чем просто людьми с противоборствующих сторон. Хмыкнув, он покачал головой со спокойным отрицанием. — Тебе и без меня маньяков в жизни хватает, — произнёс он на полном серьёзе. Не насмешка, а констатация факта, который они оба знали слишком хорошо. Уходя всё дальше от оживлённых дорог, Саша всё сильнее ощущал её нервозность. Она не проявлялась очевидными способами — жестами, частыми оглядываниями, попытками держаться на расстоянии. Но он чувствовал её в едва заметных деталях: в том, как чуть жёстче стала её походка, как она время от времени слегка приподнимала плечи, будто готовясь к удару, как её взгляд скользил по пустым скамейкам и редким кустам, оценивая пространство. Аринина насторожённость не ускользнула от него — он слишком хорошо умел замечать такие вещи. Когда рядом совсем не осталось людей, а шум города сменился далёкими голосами и шелестом ветра, он указал на одну из скамеек. — Давай присядем. Арина осмотрелась, словно и правда искала поддержки со стороны или пыталась вычислить подвох, просчитать, что именно он собирается ей сказать. Но всё же она села, опустившись на край скамьи, будто была готова в любой момент встать и уйти. И Джокер не стал бы обижаться, если бы она и правда так поступила. Саша устроился рядом, но на небольшом расстоянии, давая Гордеевой пространство — не столько из вежливости, сколько из понимания, что сейчас любая попытка сократить дистанцию будет воспринята как давление. А он не хотел, чтобы она чувствовала себя загнанной в угол. — Так о чём ты хотел поговорить? — спросила Арина, сунув руки в карманы куртки. Было довольно прохладно, и Джокер заметил, как она поёжилась. Он немного помедлил, сделав глубокий вздох. Хотелось отложить этот момент, найти более мягкие слова, чем те, что уже сложились в мысленном сценарии. Но мягких слов для такой правды не существовало. — По поводу того, что случилось летом. Саша не стал упоминать ни похищение, ни аварию, ни спасение, но всё это было максимально очевидно и без дополнительных пояснений. Для них обоих лето было не просто временем года — оно стало точкой, после которой многое в их жизни пошло по иначе, и теперь ему предстояло добавить к этой картине ещё один неприятный штрих. — Подозреваю, Марина тебе рассказывала, что я ищу людей, которые тебя и других девушек похитили, — продолжил Джокер, глядя на Арину немного серьёзнее, чем обычно. Конечно, он не обвинял Солнцеву в том, что она информирует Арину по делу, от которого ей как одной из жертв нужно держаться подальше. Гордеева и без помощи коллеги добралась бы до информации при большом желании, так что взваливать на кого‑то ответственность было бесполезно — да и незачем. Арина же замялась, будто её Коробицын с поличным поймал, а не Саша просто высказал предположение. — Я сама её попросила, — попыталась оправдаться она, хотя это было совершенно не обязательно. Гордеева вдруг почувствовала себя подростком, которого застали за чем‑то, что взрослые считают неуместным. — Не сомневаюсь, — Джокер качнул головой, не давая этой неловкости разрастись. Он не собирался её ни в чём упрекать — сейчас важно было не разбирать, кто и что ей рассказал, а донести до неё суть. — Тогда ты, наверное, в курсе, что почти всех поймали. Один из похитителей сообщил, что главным у них был некто по кличке Фрэнд, и связь с ним поддерживал только один человек. Арина нахмурилась, смотря немного в сторону от Саши, переваривая кусочек полученных сведений. — Этого я не знала… — тихо произнесла она с лёгким потрясением от того, что часть истории, касавшаяся её напрямую, оставалась скрытой. Джокер только качнул головой, никак это не комментируя. Знала ли об этом Марина — неизвестно. Может, до этой части она не добралась, потому Гордеевой ничего и не рассказала. Или просто решила не озвучивать, посчитав, что лишние детали только добавят тревоги. В любом случае сейчас это не имело значения. — Фрэнд занимался документами для переправки девушек через границу, а также подбирал тех, кого именно нужно было похитить, — продолжил Саша, тщательно подбирая слова, чтобы не звучать излишне сухо, но и не нагнетать. Он хотел, чтобы она услышала факты, а не эмоции. Арина вздрогнула и перевела взгляд на Джокера —движение резкое, словно её внезапно ударили по самому уязвимому месту. — Так… моё похищение не было случайным? — спросила она, и голос дрогнул. — Не было, — неохотно подтвердил Комолов. Он не хотел произносить эти слова, но и скрывать правду не собирался — всё же именно ради этого он и вытащил её из дома. — Он прекрасно знал, кто ты, и выбрал тебя. Возможно, решил, что его всё равно не поймают. Но мы его нашли. Глаза Гордеевой широко распахнулись — она была поражена не только тем, что Джокер разобрался с делом раньше полиции, но и тем, что это вообще случилось. Она осознала, что всё это время была не просто жертвой обстоятельств, а конкретной целью. И одновременно во взгляде читалась другая эмоция — облегчение от того, что есть тот, кто помог докопаться до истины. — Как? — выдохнула она, будто этот единственный слог вместил в себя все вопросы, которые она не могла сформулировать. — Конюхов помог, — коротко ответил Саша. — Пока Фрэнд вёл переписку со своим человеком, за которым мы наблюдали, Конюхов его и отследил. Арина отвела взгляд и невесело усмехнулась от горькой иронии. — Фрэнд… Что же это за «Друг» такой, если подобным занимается? — произнесла она, пытаясь понять, как в одном коротком прозвище может уместиться столько лжи и жестокости. — Тут дело скорее в фамилии, — пояснил Джокер. — Хотя, было бы слишком палевно, если бы он выбрал полную форму. Глубоко вздохнув, Гордеева покачала головой, словно в попытке вернуть себе способность мыслить ясно. — Так и… что это за человек? — снова посмотрела она на Сашу с необходимостью понять, с кем она имела дело, и кто стоял за тем кошмаром, который она пережила. — Кто‑то из бывших уголовников? «Скорее просто из бывших», — подумал Джокер, имея в виду не криминальное прошлое, а то, что этот человек был тем, кому можно доверять. Но вслух этого не произнёс, потому что шуткам в их разговоре места не было. — Нет, — произнёс он. — Насколько знаю, к криминалу он вообще никогда причастен не был. И… тебе не понравится, что я скажу. — Мне всё это вообще не нравится, так что вряд ли станет хуже, — ответила Арина со смирение человека, который уже приготовился к худшему и просто хочет, чтобы всё поскорее закончилось. — Станет, — уверенно и огорчённо сказал Саша. Он не пытался смягчить удар, не искал обходные формулировки, прекрасно понимая, что любые попытки сгладить углы только добавят фальши в и без того невыносимую правду. И он озвучил то, что оттягивал до последнего: — Это Дружинин. На несколько секунд между ними повисло тяжёлое молчание. Ветер в кронах деревьев будто стал громче, подчёркивая тишину. Джокер ожидал, что Арина воспримет его слова как-то, чего просто не может быть. Он бы и сам, скорее всего, так подумал, не будь у него на руках доказательств, которые не оставляли ни малейших сомнений в причастности Дружинина. Ожидал и того, что она вскочит со скамейки, бросит ему в лицо что‑нибудь резкое — банальное «больше не смей об этом говорить!» или «не подходи ко мне!» — и уйдёт, не оглядываясь. Но Гордеева, застывшая на это время, показавшееся Саше вечностью, вдруг издала короткий, неестественно звонкий смешок. А затем разразилась хохотом, закрывая лицо руками, будто пыталась спрятать за этим смехом всё то, что не могла вынести. — Плохая шутка, — сказала Арина, немного успокоившись, — ты можешь лучше. Только Саша прекрасно видел, что ей ни капли не весело. Он хорошо знал, как иногда выглядит истерика — не крики и не слёзы, а судорожная попытка выдать невыносимое за нелепое. Видел, что защитная реакция, когда мозг отказывается принимать реальность. Он понимал, что Гордеева просто не может поверить в то, что отец её сына заказал её похищение, что он вообще стоял за всем этим кошмаром. Саша всё видел и всё понимал. Особенно то, что в данный момент именно он причиняет ей боль. Не Всеволод Дружинин, сделавший то, что сделал, а сам Джокер — тот, кто принёс весть, положил её перед ней, как предмет, который невозможно не заметить. И от этого ему становилось только тяжелее: он чувствовал себя тем, кто наносит удар, хотя хотел лишь избавить её от неизвестности. Но другого выхода просто не было — она имела право знать, даже если эта правда ломала её изнутри. А смех Арины постепенно стих, сменившись тихими, сдавленными всхлипами. Она опустила руки, и по её щекам потекли слёзы. В действительности слова Саши она шуткой не считала. Ужаснейшей ошибкой — возможно. Трагическим недоразумением, которое вот‑вот рассеется, — может быть. Но не шуткой. Она медленно покачала головой. — Не может быть, — прошептала она, глядя мимо Саши в пустоту аллеи. — Он ведь… он столько всего делал. Для меня. Для Ромки. Как он мог… Саша не стал сыпать сухими формулировками и пытаться свести всё к протокольным фразам. Он понимал: никакие «установленные факты» сейчас не заглушат то, что творилось у неё внутри. — Я не знаю его мотивов, — произнёс он. — Но ваши со всем разберутся. Арина резко вскинула голову, и в её взгляде мелькнула решимость, которая появляется, когда боль уступает место необходимости что‑то сделать. — Мне надо с ним поговорить, — бросила она и подскочила со скамейки, явно намереваясь прямо сейчас ехать в РОВД и требовать у начальства встречи с Дружининым. В её порыве явно чтталась потребность услышать объяснение, которое смогло бы вернуть всё на свои места. Джокер быстро поднялся следом и не раздумывая схватил её за руку, моментально останавливая, не давая сделать и шагу. — Арин, ты же и сама понимаешь, что тебя к нему не пустят, — сказал он спокойно. — В этой ситуации ты не участковая. Ты потерпевшая. Она замерла, будто только сейчас осознала, что её привычный рычаг — звание, опыт, право задавать вопросы — здесь не сработает. Арина почувствовала самое ненавистное чувство — беспомощность: когда от неё ничего не зависит, когда решения принимают другие, а ей остаётся только ждать. — Но я должна что‑то сделать! — почти выкрикнула она с отчаяние. — Я не могу просто сидеть и ждать, пока кто‑то там будет разбираться! Я хочу сама выяснить правду у него! Пусть скажет мне в лицо, почему он всё это делал! Голос её сорвался, и вместо слов вырвался сдавленный всхлип. Слезы хлынули сильнее, обжигая щёки, размывая очертания аллеи и фигуры Саши. Истерика накатывала волнами: Арина дёргала рукой, пытаясь вырваться из его хватки, но ноги дрожали, а тело становилось чужим, непослушным. — Пусти! — крикнула она, но тут же сама вцепилась в его рукав. — Я должна… я должна всё сама… Саша, не колеблясь ни секунды, крепко обнял её, становясь опорой. Он не шептал пустых обещаний, не твердил, что «всё будет хорошо» — он знал, что сейчас такие слова прозвучали бы как издевательство. — Не должна. Позволь другим во всём разобраться. Ты обязательно узнаешь всё, что захочешь, клянусь. А сейчас позаботься о себе. Или дай о себе позаботиться. Арина, продолжая плакать, судорожно вцепилась в его пальто, сжимая так, что побелели костяшки. Она уткнулась лицом ему в плечо, пряча слёзы, и рыдания стали тише, но не прекратились — теперь они шли изнутри, тяжёлые, горькие, выталкивающие из груди всю ту боль, которую она до этого пыталась держать в себе. — Он обещал… — прошептала она сквозь слёзы. — Обещал, что защитит нас… что Ромка будет в безопасности… Как он мог всё это делать и при этом смотреть мне в глаза? Саша только крепче прижал Арину к себе, давая возможность выплакаться, выпустить тяжесть, которая давила на грудь и мешала дышать. Он молчал, понимая, что никакие слова сейчас не заменят простого ощущения, что рядом есть кто‑то, кто не отвернётся. Постепенно её хватка ослабла, пальцы разжались, но она не отстранилась — напротив, будто нашла в его молчании опору, которой так отчаянно искала. Ветер по-прежнему шевелил листву, где‑то вдалеке проехала машина — город жил привычной жизнью, но здесь, на пустой аллее, для Арины существовали только несколько метров пространства и человек, который не отпустил её в момент, когда земля ушла из‑под ног.