Часть 7. Между двух огней

Ночь прошла беспокойно. Маомао ворочалась на кровати, глядя в потолок, по которому плясали тени от догорающей свечи. Мысли путались, цеплялись одна за другую, не желая выстраиваться в ровную линию. Разговор с Джинши. Его слова, повисшее в воздухе: «Травница, подожди. Ты не так всё поняла» Её ответ: «Вам пора, господин». И тишина после этих слов. Густая, почти осязаемая. В ней тонули все слова, которые можно было бы сказать, но не стоило. Только ветер шелестел в листве где-то далеко, только луна всё так же лила свой холодный свет, не давая ответов. Она закрыла глаза — и увидела зелёные глаза. Тихие. Спокойные. Те, что смотрели на неё с поляны каждую ночь. Потом они сменялись другими — аметистовыми, с отчаянной надеждой, с болью, которую он так старательно прятал за улыбками. Она не знала, когда уснула. Просто в какой-то момент тьма сомкнулась над ней, унося прочь от мыслей. Утро встретило её серым светом, пробивающимся сквозь щели в ставнях. Сначала тонкие полоски, потом шире — солнечные лучи медленно ползли по полу, касались ножек стола, добирались до кровати. Пылинки танцевали в них, как всегда, как тысячи раз до этого. Всё было привычно. Всё было обычно. Кроме неё самой. Маомао села на кровати, прижимая одеяло к груди, и долго сидела так, глядя в одну точку на стене. В комнате пахло травами — привычно, уютно, родно. Мята, ромашка, полынь — запахи, которые сопровождали её всю жизнь. Они должны были успокаивать, но они не справлялись. За окном уже начиналась жизнь: где-то кричали торговцы, зазывая покупателей, где-то стучали колёса телег по мостовой, где-то перекликались дети, бегающие по двору. Она встала, накинула старый, выцветший халат с засохшим пятном от какого-то настоя на рукаве. Подошла к окну, раздвинув створки, впуская утренний воздух. Он пах пылью, нагретой за день, цветами из соседних садов, жареным тестом из уличной лавки — пахло домом. — Надо работать — сказала она вслух. Слова прозвучали глухо в пустой комнате, но никто не ответил. Она пошла в свою лавку при Медяном доме, привычно тихо, чтобы не разбудить спавших куртизанок. В лавке было темно. Она открыла ставни, впуская свет. Солнце хлынуло внутрь, выхватывая из полумрака знакомые очертания. Банки с настойками на полках — каждая на своём месте, каждая подписана её рукой, связки сушёных растений под потолком — мята, зверобой, тысячелистник. Они тихо шуршали от сквозняка, будто перешёптывались. Тяжёлая, каменная ступка на столе с выщерблиной на краю — память о том дне, когда она слишком сильно ударила пестиком, рассердившись на какого-то торговца. Пестик лежал рядом и ждал своего часа. Всё было, как всегда. Маомао села за столик, взяла в руки ступку. Пальцы сами нашли привычное движение — перетирать корни, просеивать, ссыпать в пакетики. Но её мысли были не здесь. Она то и дело ловила себя на том, что смотрит в окно, на то, как солнце ползёт по небу, на тени, которые удлиняются к полудню, а потом начинают укорачиваться. Она ждала кого-то, не признавая этого, даже для себя. Кого? Она не знала. Или знала, но боялась, признаться. Пальцы машинально перебирали травы, но перед глазами стояло другое: зелёные глаза на поляне, аметистовые глаза в её лавке, два голоса, два обещания, две правды. Она вздохнула и отложила пестик. Работа не шла. Дверь открылась бесшумно, впуская внутрь уличный свет и того, кто стоял на пороге. Маомао подняла глаза — и замерла. Джинши. Он стоял на пороге, и она никогда не видела его таким. Бледный. Бледнее, чем в прошлый раз. Под глазами залегли глубокие тени — такие бывают после многих бессонных ночей, когда сон не идёт, сколько ни ворочайся. Одет он был так же, как и в прошлую их встречу, почти как простолюдин — тёмное ханьфу без вышивки, без украшений, без всего того, что обычно выдавало в нём Лунного принца. Волосы стянуты в небрежный пучок на затылке, и из него выбились пряди — растрёпанные, не уложенные, как он любил. Они падали на лоб, на щёки, и он даже не поправлял их. Но главное было не в этом. Главное было в его руках. Он держал целую гору разных по размеру свёртков. Они грозили вот-вот вывалиться, рассыпаться по полу, но он держал их крепко, прижимая к груди, будто от этого зависела его жизнь. — Травница, — сказал он тихо. Голос его звучал хрипловато. Будто он долго не говорил — или, наоборот, говорил слишком много, сорвал связки и теперь едва шептал. — Ваше высочество. Она не встала, просто смотрела на него. Он шагнул внутрь и остановился посреди лавки, оглядываясь, будто искал место, куда можно положить свою ношу. Он был растерянный, неуверенный. Совсем не похожий на того Джинши, который привык быть в центре внимания. Потом просто подошёл к столу и начал выкладывать свёртки. Один. Второй. Третий. Шкатулка из тёмного дерева — тяжёлая, с резьбой, пахнущая сандалом. Свёрток с засушенными цветами — она увидела края нежно-голубых лепестков. Флакон с настойкой необычного цвета — тёмно-янтарного, почти чёрного. Ещё шкатулка. Ещё свёрток. Книга — старая, потрёпанная, с выцветшими иероглифами на корешке, с потёртостями на обложке. Стол быстро заполнялся. Свёртки громоздились один на другой, закрывая собой столешницу, отодвигая в сторону её ступку и пестик. Маомао смотрела на это и не понимала. — Что это? — спросила она наконец. Голос прозвучал ровно, хотя внутри всё замерло. Он остановился, чтобы перевести дыхание, посмотрел на неё — и в аметистовых глазах плескалось столько всего, что у неё перехватило дыхание. — Травы, — сказал он просто. — Западные. Те, что ты искала на рынке. Он немного запнулся перед тем , как продолжить— Помнишь? Тот торговец, у которого ты хотела купить, но не успела. Она помнила тот день. Они с Рикусоном бродили по рынку, и она увидела редкие травы — те, о которых читала только в книгах. Но торговец уже сворачивал лавку, укладывал товар в повозку. Она помнила, как смотрела на эти пучки, понимая, что упустила их, как вздохнула про себя и отвернулась. Помнила, как Рикусон заметил её взгляд, как ничего не сказал, просто исчез куда-то. Как вернулся через полчаса с пучками в руках — теми самыми. — Я попросил Басена съездить, — продолжил Джинши. — Туда. На запад. Он нашёл того торговца. Купил всё, что было. Она посмотрела сначала на свёртки, потом на него. — Зачем? Слово повисло в воздухе между ними. Джинши долго молчал, казалось, что ему нечего сказать, но потом заговорил — и голос его дрожал. — Затем, что я ничего не умею дарить, кроме трав. Затем, что я дурак. Затем, что... Он запнулся и сглотнул. Пальцы его сжимались и разжимались, будто он не знал, куда их деть. — Затем, что я люблю тебя. Тишина была наполненная всем тем, что не было сказано за все эти годы. Он стоял посреди её лавки, без улыбки, без привычной своей лёгкости, без той бархатной уверенности, которая всегда его окружала. Просто стоял и смотрел на неё, а она на него. Она видела, как дрожат его руки, видела, как нервно он переминается с ноги на ногу, видела, как в аметистовых глазах плещется отчаяние пополам с надеждой. — Та ночь в саду... — сказал он тихо. — Я должен объяснить. Она молчала, потому что не могла говорить. — Лишу стало плохо. У неё закружилась голова, она упала. Я помогал ей прийти в себя. Подставил плечо, чтобы не упала. Уложил на траву. Проверил пульс. Дождался, пока придёт в себя. Каждое слово падало в тишину, как камень в воду. — Это было всё. Клянусь. Тишина повисла между ними снова. — Ты можешь не верить. — Голос его дрогнул, сорвался. — Я заслужил. Маомао смотрела на него долго. Очень долго. Вспоминала ту ночь. Лунный свет. Розовое платье на траве. Тёмную фигуру, нависающую сверху. И вдруг поняла: она ведь не видела лица. Не видела, что он делал, только позу, только намёк, только то, что можно было истолковать по-разному. — Я не знаю — сказала она наконец. Голос её звучал пусто без злости или обиды. — Не знаю, верю ли тебе. Он кивнул, будто другого ответа и не ждал. — Я подожду — сказал он. — Сколько скажешь. Он постоял ещё секунду, глядя на неё. Потом развернулся и пошёл к двери. У самого порога остановился. Обернулся на неё и сказал: — Там, в книге... мои записи. О том, какие травы от чего помогают. Я собирал для тебя. Давно. — Он замолчал, будто собираясь с мыслями. — Маомао. Она подняла глаза. — Я понимаю, что не заслужил. Понимаю, что был дураком. Понимаю, что ты можешь выбрать его. — Голос его дрожал, но он договорил до конца. — Но, если вдруг... если хоть немного... я хочу, чтобы ты знала: я готов ждать вечность. Сделав глубокий вдох, он продолжил: — Выходи за меня. Слова упали в тишину, как камни в глубокий колодец. Он смотрел на неё, ожидая ответа, но получив в ответ лишь молчание, он кивнул сам себе, развернулся и вышел. Дверь закрылась с тихим стуком. Маомао сидела неподвижно, глядя на гору свёртков на столе. Потом медленно протянула руку и взяла один из них. Развязала бечёвку. Вдохнула тот самый редкий и ценный, для неё запах, который она искала, её пальцы дрогнули. Она не знала, сколько просидела так. Может, час. Может, два. Просто сидела, перебирала травы, рассматривала книгу с его корявыми записями. Где-то внутри было пусто и тихо, как в комнате, из которой вынесли всю мебель. Джинши. Его дрожащие руки. Его отчаянное «я люблю тебя». Его «Выходи за меня». Она только закрыла глаза, как из двери раздался голос. — Сестричка! Дверь распахнулась, впуская Лаханя. Он влетел в лавку как ураган — с бумагами в одной руке, с кульком рыбы в другой, с вечной своей суетой и громким дыханием. — Ты чего сидишь? Я там... — он замер на полуслове, увидев гору свёртков на столе. — Ого. Он подошёл ближе, разглядывая богатство, потрогав один свёрток и понюхав другой, он спросил. — Это что? — Травы. — Откуда? — Джинши принёс. Лахань присвистнул так громко, что где-то на крыше заворковали голуби. — Ничего себе. — Он повертел в руках флакон с тёмной настойкой. — Это ж целое состояние. — Наверное. Он внимательно и долго смотрел на неё поверх очков. Очки чуть съехали на нос, и глаза его казались огромными. — Сестричка, — сказал он тихо. — Ты как? — Не знаю. — Думаешь? — Да. Он вздохнул. Поставил рыбу на край стола, а бумаги сверху. Потрепал её по плечу — неуклюже, по-братски, как умел только он. — Если что, я рядом. Она кивнула. Он постоял ещё секунду, будто хотел что-то добавить, но передумал, подхватил свою рыбу и вышел. Дверь закрылась. Маомао осталась одна среди трав, которые принёс один мужчина. И думала о другом. --- Солнце село. Небо на западе ещё хранило тёплый отблеск — узкую полосу оранжевого, которая медленно угасала, уступая место густой синеве. Потом синева стала чернеть, и на ней зажглись первые звёзды — робкие, едва заметные. Луна ещё не поднялась. Маомао сидела на крыльце, обхватив колени руками, и смотрела в темноту. Деревянные ступеньки были прохладными даже сквозь ткань платья, где-то в доме шуршали мыши, где-то во дворе мяукала кошка. Она сидел спокойно, но сердце билось чаще, когда ветер доносил какой-то шорох. Она поворачивала голову, вглядывалась — и снова отворачивалась. Он пришёл, когда совсем стемнело. Она не видела его только услышала его тихие шаги. Она узнала бы их из тысячи. Рикусон появился из темноты, как всегда — бесшумный, спокойный, надёжный. В руке бутылка— та самая, которую он всегда приносил, зная её любовь к выпивке. Он остановился в нескольких шагах, глядя на неё. — Не спится? — спросил тихо. — Жду. Он сел рядом на крыльцо, совсем близко — плечом к плечу. Протянул ей вино, она отпила немного, затем отдала его обратно. Они смотрели в темноту, слушали, как где-то лают собаки, как где-то перекликаются ночные сторожа. — Сегодня приходил Джинши — сказала она наконец. — Я знаю. — Принёс травы. Западные. Те, что я хотела на рынке. — Хорошие? — Да. Редкие. Он кивнул всматриваясь в темноту. — Он сказал, что любит меня, — продолжила она. Голос её звучал ровно, без эмоций. — Сказал, что в ту ночь с Лишу ничего не было, что ей стало плохо, что он просто помогал ей. Рикусон молча сидел и слушал её. Луна наконец показалась из-за крыш — сначала краешек, потом половина, потом целый круг. Серебряный свет разлился по улицам, по двору, по ним. — Ты веришь? — спросил он наконец. Она долго молчала. — Не знаю. Слово повисло в воздухе между ними. — Пойдём на поляну? — спросила она. Он кивнул. Придя на поляну, она опустилась на траву, не думая о том, что платье намокнет. Рикусон сел рядом. Они оба долго сидели молча. Пили вино — передавая бутылку друг другу, касаясь пальцами, задерживая дыхание. — А что, если Лахань прав? — сказала она вдруг. Он повернулся к ней. — Что если ты и правда неплохой выбор? Он замер и пристально посмотрел на неё. В его зелёных глазах отражалась луна. — Я не хочу быть «выбором» — сказал он тихо. — Я хочу быть тем, кого ты выберешь не потому, что кто-то сказал, а потому что сама захочешь. Она молчала. — Но, если ты спрашиваешь... — он смотрел ей в глаза. — Маомао, я люблю тебя. Не знаю, с какого момента. Может, с того первого вечера, когда ты врезалась в меня и испачкала вином. Может, позже, но люблю. Он взял её руку в свои ладони. — Выходи за меня. У неё перехватило дыхание. Она смотрела на него — на его спокойное лицо, на зелёные глаза, в которых не было ни капли сомнения. Только тихая уверенность. Только любовь — Я... — начала она. И замолчала. Потому что не знала, правда не знала. Ночью ей не спалось, она лежала на кровати, смотрела в потолок, по которому плясали тени от луны. Мысли крутились, как колёса мельницы. Джинши. Его отчаянные глаза. Его травы. Его «я подожду». Рикусон. Его тишина. Его руки. Его «выходи за меня». Она не знала. И вдруг поняла: а надо ли выбирать сейчас? Может, можно просто... подождать? Она села на кровати, обхватив колени руками. За окном светила луна. Та самая, что светила им на поляне. Та самая, что светила на западе. Та самая, что будет светить всегда. Она улыбнулась. Чему — непонятно. Но улыбнулась. --- Наутро она встала рано. Умылась, оделась и вышла на крыльцо. Воздух был свежим, пахло утром и цветами. Где-то пели птицы. Город просыпался. Она сидела и смотрела, как солнце поднимается над крышами и думала о том, что время ещё есть, что можно не торопиться, что настоящие чувства не боятся ожидания, что где-то там, во дворце клана Ла, Рикусон тоже смотрел на это солнце, что где-то там, в своих покоях, Джинши тоже ждал нового дня. А она сидела на крыльце и улыбалась. Потому что знала: что бы она ни выбрала — это будет правильно.