Глава 16. Механика срыва

В пятницу в клинике было тихо. За окнами шёл мелкий, сухой снег, который не прилипал к стёклам, а царапал их, как песок. Диана ждала Давида. На этот раз она подготовилась. Убрала со стола лишние бумаги. Сдвинула кресла так, чтобы между ними не было преграды. Это был риск. Подростки с проблемами агрессии нуждаются в барьерах, чтобы чувствовать себя в безопасности. Но Диана решила: сегодня барьеров будет меньше. Дверь открылась ровно в 10:00. Вошёл Давид. За ним — Ирина. Она держала руку на его плече, направляя, словно он был слепым или больным. Её лицо было напряжённым, губы сжаты в тонкую линию. — Доброе утро, доктор, — сказала она быстро. — Мы здесь. Давид немного нервничает, но я сказала ему, что вы на нашей стороне. — Доброе утро, — ответила Диана. Она осталась сидеть. — Садись, милый, — Ирина подтолкнула сына к креслу. Сама направилась ко второму. — Ирина, — сказала Диана. Женщина замерла. — Сегодня я буду работать с Давидом. Одна. Ирина обернулась. В её глазах мелькнула паника. — Но… ему трудно говорить. Он может забыть что-то важное. Я лучше знаю контекст. — Контекст я знаю, — мягко, но твёрдо произнесла Диана. — Мне нужно услышать его голос. Не вашу интерпретацию его голоса. — Но он несовершеннолетний! Я имею право присутствовать. — Вы имеете право. Но если вы останетесь, терапии не будет. Будет спектакль для мамы. Диана посмотрела на Давида. Он стоял, опустив голову, но его пальцы теребили край толстовки. Он ждал. — Давид, — спросила она. — Ты хочешь, чтобы мама осталась? Он поднял глаза. На секунду. Взгляд метнулся к матери, потом к Диане. — Нет, — буркнул он. Ирина отшатнулась, как от пощёчины. — Давид… — Подождите в холле, пожалуйста, — сказала Диана. Ирина постояла ещё секунду, переводя взгляд с сына на врача. Потом кивнула, поджала губы и вышла. Дверь закрылась с подчёркнутой аккуратностью. Диана и Давид остались одни. Он сел. Глубоко, ссутулившись, спрятав руки в карманы. Капюшон всё ещё на голове. Броня. Диана сняла очки. Положила их на стол, линзами вниз. Мир лишь слегка поплыл, но лицо мальчика осталось чётким. — Тебе не обязательно говорить, — сказала она. Он молчал. — Мы можем просто посидеть. Тишина в кабинете стала плотной. Слышно было, как гудит компьютер и как царапает стекло снег. Диана смотрела на его кроссовки. Дорогие, модные, но грязные. Грязь была старой, въевшейся. Он не чистил их неделю. — Зачем вы сняли очки? — спросил он вдруг. Голос ломался, прыгая с баса на фальцет. — Они мешают. — Мешают видеть? — Мешают слышать. Он хмыкнул. Недоверчиво. — Мама говорит, вы хотите признать меня психом. Чтобы оправдать перед школой. — Мама ошибается. Я хочу понять механику. — Механику чего? — Того момента, когда ты перестал быть собой. Давид напрягся. Его плечи поднялись. — Я не переставал. — Переставал. Твоя мать сказала: «Он отключился». Ты сам сказал: «Я не помню». Это значит, что тебя там не было. Кто-то другой управлял твоими руками. Он молчал. Смотрел в пол. — Какой звук был в голове перед ударом? — спросила Диана. Вопрос был странным. Нелогичным. Психиатры спрашивают про чувства, про мысли, про детство. Не про звук. Давид поднял голову. Нахмурился. — Звук? — Да. Шум. Звон. Гудение. Что это было? Он задумался. Впервые за сеанс его лицо стало живым. Он искал ответ внутри себя, в своей памяти, там, где было «белое пятно». — Как будто… телевизор не настроен, — сказал он медленно. — Шипение. Громкое. «Rauschen im Kopf» (Шум в голове). Фраза из дневника отца. 1988 год. «Шум становится невыносимым. Я должен что-то разбить, чтобы его заглушить». Диана почувствовала, как по спине пробежал холод. Отец слышал шум. Давид слышал шум. Это был звук перегрузки. Звук миндалевидного тела, которое кричит: «Опасность! Бей!». — Шипение, — повторила она. — Оно было внутри или снаружи? — Внутри. Оно давило на уши. Я не слышал их смеха. Я видел, что рты открываются, но слышал только этот шум. — И ты ударил. — Я хотел выключить его. — Кого? Одноклассника? — Нет. Шум. Он вытащил руки из карманов. Потёр ладони друг о друга. Сильно, до красноты. — Я думал, если я ударю, станет тихо. — Стало? — Да. На секунду. А потом стало страшно. Диана кивнула. — Ты не хотел причинить боль мальчику. Ты хотел тишины. Давид посмотрел на неё с удивлением. — Вы мне верите? — Я верю механике, Давид. Твой мозг перегрелся. Ты не психопат. У тебя сенсорная перегрузка. Ты не выносишь хаоса. Он встал. Начал ходить по кабинету. Три шага к окну, три обратно. Как зверь в клетке. Остановился у подоконника. Там стоял кактус. Эхинокактус Грузони. Тёщин стул. Большой, круглый, с жёлтыми иглами длиной в пять сантиметров. Давид протянул руку. — Осторожно, — сказала Диана. Он не отдёрнул руку. Он коснулся иглы. Самого кончика. Нажал. Кожа на пальце побелела, прогнулась, но не порвалась. — Ему всё равно, — сказал Давид. — Кому? — Ему. Кактусу. Любят его или нет. Поливают или нет. Он просто стоит. У него есть иголки. — Ты хочешь быть кактусом? Он нажал сильнее. — Если ты кактус, тебя нельзя обидеть. Тебя нельзя заставить чувствовать себя дерьмом. Ты просто колешься. Диана смотрела на его палец. Грань между «больно» и «кровь» была тонкой. — Иголки защищают воду внутри, — сказала она. — Если убрать иголки, он высохнет. — Вот именно. Давид убрал руку. На подушечке пальца осталась белая вмятина. — Знаете, что они говорили? — спросил он, не оборачиваясь. — Кто? — Те парни. В школе. — Что? — Они говорили, что я маменькин сынок. Что она меня за ручку водит. Что я сам ничего не могу. Он повернулся. В его глазах стояли слёзы. Злые, мужские слёзы, которые нельзя проливать. — И это правда. Она меня душит. Она везде. Она решает, что мне есть, что мне носить, с кем дружить. Она защищает меня от всего. Даже от воздуха. «Отойди, Хельга. Не вмешивайся». Голос отца. Он отталкивал мать, потому что её защита душила его. Её любовь была клеткой. Диана вдруг поняла: агрессия Давида была направлена не на одноклассников. Она была направлена на мать. На эту удушающую, ватную заботу, которая не давала ему дышать. Но он не мог ударить мать. Это табу. Поэтому он ударил того, кто сказал правду. Того, кто назвал его «маменькиным сынком». Он ударил зеркало. — Ты злишься на неё, — сказала Диана. — Я не могу на неё злиться. Она жизнь на меня положила. Отец ушёл, когда мне было два. Она одна тянула. — Благодарность — это тяжёлый груз, Давид. Иногда он тяжелее ненависти. Он сел обратно в кресло. Спрятал лицо в ладонях. — Я не хочу быть таким. Я не хочу, чтобы у меня шумело в голове. — Мы уберём шум, — сказала Диана. — Но для этого тебе придётся научиться говорить «стоп» не кулаками. А ртом. Матери. Одноклассникам. Себе. — Это страшно. — Страшнее, чем тюрьма? Он поднял голову. Усмехнулся. Криво. — Не знаю. В тюрьме хотя бы нет мамы. Это была шутка. Чёрная, подростковая. Но в ней была правда. Сессия подходила к концу. Диана надела очки. Мир снова стал слишком чётким. — Давид, — сказала она. — Я не буду писать в карте «агрессивное расстройство». — А что напишете? — «Нарушение сенсорной интеграции. Реакция гипервозбуждения». Это значит, что твой мозг слишком чувствителен. Ты не злой. Ты просто слишком громко слышишь мир. Он кивнул. Плечи опустились. Впервые за час он расслабился. — Спасибо. — Иди. Мама ждёт. Он вышел. Диана осталась сидеть. Она чувствовала странное спокойствие. Боль в ноге почти исчезла. Она открыла файл пациента. Вместо стандартного протокола она написала: «Пациент испытывает сенсорную перегрузку. Агрессия носит защитный характер. Основной конфликт — сепарация от материнской фигуры. Рекомендована работа с границами». Она закрыла файл. Потом открыла другой. Vater_Tagebuch_1988.pdf. Она нашла запись от 14 февраля. «Шум в голове. Я должен что-то разбить». Отец не был садистом. У него тоже была сенсорная перегрузка. Война сожгла его фильтры. Он слышал мир слишком громко. Плач ребёнка, звон посуды, смех жены — всё это было для него как взрывы. Он бил по столу, чтобы заглушить этот шум. Диана сняла очки. Потёрла переносицу. Она вспомнила, как мать ходила на цыпочках. Как закрывала шторы. Как шептала: «Тише, папа отдыхает». Мать создавала вакуум. Тишину. Она думала, что спасает его. А на самом деле она создавала идеальные условия для того, чтобы его безумие расцвело в этой тишине. Ирина делает то же самое с Давидом. Она создаёт вакуум. И Давид взрывается, как только выходит из него в реальный, шумный мир. Диана посмотрела на своё отражение в тёмном экране монитора. Кого спасала она сама? Матея? Елену? Или себя? Она пыталась создать порядок. Тишину. Структуру. Чтобы не слышать собственного шума. В кармане завибрировал телефон. СМС от Ханы Валковой. «Четверг, 18:00. Жду вас. Принесите очки. Но не надевайте». Диана улыбнулась. Слабо. Война продолжалась. Но теперь она хотя бы знала карту минного поля.