Глава 17. Соучастница

Ирина Коваржова пришла в клинику без сына. Она выглядела не просто уставшей, а стёртой, как карандашный набросок, который долго тёрли ластиком. Пальто застёгнуто на все пуговицы, хотя в холле было жарко. Руки в перчатках, словно она боялась оставить отпечатки пальцев. Диана встретила её в своём кабинете. На столе не было ни бумаг, ни очков. Только графин с водой и кактус, который за последнюю неделю словно стал ещё суше и колючее. — Вы говорили с директором? — спросила Ирина, не садясь. — Да. — И что он сказал? — Что Давид отстранён от занятий на месяц. До решения педагогического совета. Ирина побледнела. Она сняла перчатки, комкая их в руках. — Этого нельзя допустить. Если его исключат, это пятно на всю жизнь. В другую хорошую школу его не возьмут. — Ирина, он отправил человека в реанимацию. — Его спровоцировали! — голос женщины сорвался на визг. — Я же говорила вам! Тот мальчик, Лукаш, он... он сам нарвался. Он сказал что-то про отца Давида. — Что именно? — Что его отец был слабаком, раз бросил нас. Диана молчала. Она смотрела на женщину, которая пыталась закрыть собой не просто сына, а саму реальность. — Я была у директора сегодня утром, — сказала Ирина тише. — Я сказала ему, что у Давида был приступ эпилепсии. Что он не контролировал себя. Что это медицинский факт. — Вы солгали. — Я защищала сына! — Ирина подалась вперёд, опираясь руками о стол. — Вы врач, вы должны понимать. Диагноз — это защита. Если у него эпилепсия, его нельзя исключить. Его нужно лечить. — У него нет эпилепсии. У него сенсорная перегрузка и подавленная агрессия. — Какая разница, как это называется? — в голосе Ирины зазвенела сталь. — Главное — результат. Вы напишете справку? Что это могло быть похоже на припадок? Диана почувствовала, как по спине пробежал холод. Она уже слышала этот тон. Этот аргумент. «Главное — результат». Матей говорил то же самое. Клара говорила то же самое. Но сейчас это говорила мать. — Вы хотите, чтобы я солгала, чтобы спасти его от ответственности? — Я хочу, чтобы вы спасли его будущее. Ирина смотрела на неё прямо, без стыда. В её глазах была та же фанатичная преданность, которую Диана видела в глазах своей матери, когда та врала соседям: «Герхард просто устал. Он просто громко смотрит телевизор. Нет, всё в порядке». Ложь во имя любви. Ложь, которая становится фундаментом дома. — Если я напишу эту справку, — медленно сказала Диана, — Давид поймёт одну вещь: что бы он ни сделал, мама всё исправит. Мама соврёт. Мама закроет. — И что в этом плохого? — То, что он никогда не вырастет. Он останется вашим придатком. Вы не защищаете его, Ирина. Вы его поглощаете. Ирина отпрянула. Её лицо исказилось. — Вы не смеете... — Смею. Потому что я вижу результат. Ваш сын бьёт людей, чтобы заглушить шум в голове. А шум этот создаёте вы. Своим контролем. Своей ложью. — Вы жестокая, — прошептала Ирина. — Вы холодная и жестокая. У вас нет детей, поэтому вы не понимаете. Мать сделает всё. Всё. Даже станет чудовищем, чтобы её ребёнок был чист. Она развернулась и выбежала из кабинета. Диана осталась сидеть. «Мать станет чудовищем». Боль в ноге вернулась. Резкая, горячая, простреливающая от бедра до пятки. Тело кричало. Диана открыла ящик стола. Достала блистер с обезболивающим. Раньше она терпела. Терпеть — значит быть сильной. Терпеть — значит контролировать. Сегодня она выдавила таблетку. Белый кругляшок на ладони. Капитуляция. Она проглотила её, не запивая. Вечер. Квартира на Виноградах была погружена в полумрак. Диана не включила свет. Она сидела на полу, прислонившись спиной к батарее. Телефон лежал на коленях. Часы показывали 21:15. Не воскресенье. Не утро. Не время для звонка. Но фраза Ирины не выходила из головы. «Мать станет чудовищем». Диана набрала номер. Гудки. Долгие, тягучие гудки, идущие через границы, через годы, через молчание. — Алло? — голос матери был сонным, испуганным. — Диана? Что случилось? — Ничего, мама. — Ты звонишь во вторник. Вечером. Кто-то умер? — Нет. Я просто... я получила дневники. Пауза. Дыхание в трубке стало тяжелее. — Ты читала? — Да. — Прости меня, — голос матери дрогнул. — Я не должна была присылать их. Это грязь. — Это правда, мама. Тишина. — Почему ты это делала? — спросила Диана. Вопрос вырвался сам, без подготовки. — Что делала? — Защищала его. Врала соседям. Врала мне. Говорила, что он устал, когда он был в бешенстве. Мать вздохнула. Это был долгий, усталый выдох человека, который нёс тяжёлый груз всю жизнь и только сейчас позволил себе поставить его на землю. — Потому что я любила его, Диана. — Любила? Он был тираном. Он превратил наш дом в тюрьму. — Он был больным человеком. Война сломала его. Он боялся каждого звука. Он боялся собственной тени. — И ты решила стать его стеной? — Кто-то должен был. — Голос матери стал твёрже. — Если бы не я, он бы умер. Или убил себя. Или попал бы в клинику. Он держался только за меня. Я была его единственной связью с реальностью. Диана замерла. «Он держался только за меня». Всю жизнь она думала, что отец контролировал мать. Что мать была жертвой, слабой, безвольной тенью. Но сейчас, в этой фразе, прозвучало что-то другое. — Ты контролировала его, — прошептала Диана. — Что? — Ты контролировала его своим терпением. Своей жертвенностью. Ты делала его зависимым от себя. Без тебя он был никем. С тобой он был «главой семьи», которого нужно беречь. В трубке повисла тишина. Такая плотная, что казалось, можно услышать, как падают пылинки в Мюнхене. — Это жестоко, Диана, — сказала мать наконец. — Это правда? — Я спасала семью. — Ты спасала свою нужность. Ты чувствовала себя святой, потому что терпела его ад. И ты заставила меня жить в этом аду, чтобы твоя жертва имела смысл. — Я закрывала тебя собой! — Ты закрывала правду! — Диана почти кричала. — Ты научила меня, что любовь — это соучастие в безумии. Что если ты любишь кого-то, ты должна врать ради него. Боль в ноге, которую притупила таблетка, вернулась. Сквозь химию. Сквозь барьер. Тело знало: таблетки не лечат прошлое. — Ты такая же, как он, — сказала мать холодно. — Ты судишь. Ты режешь людей на части своим умом. Ты не умеешь прощать. — Я умею видеть, — ответила Диана. — И я вижу, что ты была не жертвой. Ты была его сообщницей. Она нажала «отбой». Рука дрожала. Диана отшвырнула телефон. Он скользнул по паркету и ударился о ножку кресла. Она встала. Подошла к окну. В тёмном стекле отражалась женщина. Бледная. С жёсткой складкой у губ. С глазами, в которых застыл холод. Диана смотрела на своё отражение. И видела не отца. Она видела мать. Те же сжатые губы. Та же жертвенная складка на лбу. Она тоже спасала. Матея. Елену. Ирину. Давида. Она тоже думала, что её контроль — это забота. Она тоже была соучастницей. Она надела очки. Прямо здесь, в темноте. Чтобы видеть это отражение чётче. Чтобы не дать себе шанса отвернуться. Соучастница. Слово жгло язык.