Глава 18. 1996

Снег прекратился. Небо над Прагой было чёрным, беззвёздным, как экраны выключенных мониторов. В квартире Дианы было тихо. Она отключила телефон, выдернула вилку из розетки, чтобы даже зарядка не гудела. Ей нужно было слышать только один голос. Голос с бумаги. Она сидела на полу, скрестив ноги. Ноутбук лежал перед ней, свет экрана выхватывал из темноты её лицо и руки. В руках она держала стакан с водой. Вода была тёплой, затхлой, но она пила её механически, глоток за глотком, как будто тушила пожар внутри. Файл Vater_Tagebuch_1996.pdf был открыт. Это был не тот аккуратный дневник, что раньше. Это была хроника распада. Почерк отца стал крупным, рваным. Строки наезжали друг на друга. Чернила местами расплылись — от времени или от капель, которые на них падали. Диана читала. «Июнь. Жара стоит такая, что плавится асфальт. Я не могу дышать. В квартире душно. Хельга открывает окна, но воздух не заходит. Воздуха нет». «Июль. Я перестал спать. Ночью они приходят. Тени. Я знаю, что это галлюцинации. Я знаю, что это мозг. Но я слышу их шёпот. Они говорят, что я трус. Что я выжил, когда другие умерли, потому что спрятался. Я не прятался! Я выполнял приказ!» «Август. Хельга хочет вызвать врача. Я запретил. Если они узнают, меня спишут. Я не инвалид. Я солдат. Солдат не плачет. Солдат терпит». Диана перелистнула страницу. Запись от 14 августа. Ей было почти четыре года. В её памяти на этом месте стояла стена. Белая, глухая, непроницаемая стена амнезии. Она начала читать. «Она видела. Господи, она видела. Я думал, что я один. Хельга ушла в магазин. Диана играла в своей комнате. Я почувствовал, как оно накатывает. Волна. Чёрная, ледяная волна паники. Шум в голове стал таким громким, что я перестал слышать свои мысли. Я побежал в спальню. Я хотел спрятаться. Забиться в нору, где меня никто не увидит. Я залез в шкаф. В стенной шкаф, где висели пальто Хельги. Там пахло нафталином и её духами. Там было темно. Я сел на пол, поджав колени к подбородку. Я зажал уши руками. Я раскачивался. И я плакал. Я выл, как раненая собака. Сопли, слёзы, слюна. Я был не мужчиной. Я был куском мяса, которое дрожит». Диана почувствовала, как по спине пробежал холод. Она знала этот запах. Нафталин и «Шанель №5». Запах шкафа. «Дверь открылась. Свет ударил по глазам. Резкий, больной свет из коридора. Она стояла там. Диана. В ночной рубашке с медвежатами. Босиком. Она смотрела на меня. Её глаза были огромными. Она не испугалась. В её глазах не было страха. Там была жалость. Она видела меня. Не офицера. Не главу семьи. А жалкого, плачущего слизняка, который прячется в шкафу. Она сделала шаг. Протянула руку. Маленькую, пухлую детскую руку. Сказала: "Папа? Больно?" Её голос был полон любви. Такой чистой, такой невинной любви, что меня обожгло. Я не выдержал. Я не мог позволить ей видеть меня таким. Я не мог допустить, чтобы она запомнила меня слабым. Это было бы концом. Моим концом. Я оттолкнул её. Я не хотел бить. Я просто хотел убрать её руку. Убрать этот взгляд, который видел меня насквозь. Я толкнул её в плечо. Сильно. Слишком сильно. Она отлетела назад. Ударилась спиной о косяк двери. Глухой звук. Она упала на пол. Я закричал. Я орал не своим голосом: "Уйди! Не смотри на меня! Не смей на меня смотреть! Вон!"» Диана перестала дышать. Вспышка. Белая стена в её памяти треснула и рассыпалась в пыль. Она вспомнила. 1996 год. Коридор квартиры в Мюнхене. Паркет натёрт до блеска. Она стоит перед открытой дверью шкафа. Внутри, в темноте, сидит что-то огромное, страшное и... родное. Папа. Он плачет. Он закрывает лицо руками. Его плечи трясутся. Диане не страшно. Ей жалко его. Она хочет обнять его. Хочет сказать, что всё будет хорошо, что она подует на ранку, как мама дует на её коленку. Она делает шаг. Протягивает руку. Касается его рукава. Шерсть колючая. — Папа? И вдруг — взрыв. Он отбрасывает её руку. Его лицо искажено гримасой ужаса и отвращения. Он толкает её. Она летит спиной назад. Удар. Боль в лопатке. Пол жёсткий. Она смотрит на него снизу вверх. Ждёт, что он подбежит, поднимет, пожалеет. Но он кричит. — Не смотри! Уйди! Дверь шкафа захлопывается перед её носом. Щелчок замка. Темнота. Она сидит на полу. Она не плачет. Она чувствует, как внутри неё что-то замерзает. Любовь — это опасно. Жалость — это опасно. Видеть слабость — значит быть отвергнутой. Если ты видишь кого-то слабым, он тебя ударит. Если ты сама слабая, тебя выкинут за дверь. Она встаёт. Поправляет ночную рубашку. Идёт в свою комнату. Ложится в кровать. И лежит с открытыми глазами, глядя в потолок, пока не приходит мама. Диана сидела на полу своей пражской квартиры. Слёзы текли по её лицу. Горячие, солёные, бесконечные. Она не вытирала их. Она не всхлипывала. Она просто позволяла им течь. Он не был тираном в тот момент. Он был раздавленным человеком. И он отверг её любовь, потому что не мог вынести своего стыда. Он научил её главному уроку своей жизни: слабость — это грех. Смертный грех. — Папа, — прошептала она в пустоту. Это слово прозвучало не как обращение к родителю. А как прощание. Четверг. Кабинет Ханы Валковой. Снег за окном шёл стеной, отрезая мир от этой комнаты. Здесь было тепло, пахло старой бумагой и чем-то неуловимо живым — может быть, тем самым кактусом, который стоял на окне, но не был колючим. Диана сидела в бархатном кресле. Без очков. Очки лежали на столике между ними. Линзами вверх. На левой линзе было пятнышко — след от пальца. Диана видела его, но не потянулась за салфеткой. Впервые за годы она позволила вещи быть несовершенной. Её глаза были красными, опухшими. Кожа вокруг носа шелушилась от постоянного трения платками. Она выглядела не как «лучший диагност». Она выглядела как человек, который пережил кораблекрушение. — Я вспомнила, — сказала она. Голос был хриплым, сорванным. — Расскажите. Она рассказала. Всё. Про дневник. Про шкаф. Про толчок. Про крик. Она говорила медленно, делая паузы, чтобы вдохнуть. — Он оттолкнул меня, потому что я увидела его, — сказала она. — Настоящего. — Что вы почувствовали тогда, в четыре года? — Что я сделала что-то ужасное. Что я нарушила правило. — Какое правило? — Нельзя видеть Бога слабым. Нельзя любить слабого. Хана кивнула. — И вы решили стать сильной. Чтобы вас никогда больше не оттолкнули. — Я решила стать слепой, — поправила Диана. — Я надела очки, чтобы создать барьер. Чтобы смотреть, но не видеть. Чтобы диагностировать, но не сочувствовать. Она взяла стакан с водой. Рука дрожала, вода плеснула на стол. Диана посмотрела на мокрое пятно. — Грязь, — сказала она голосом отца. — Это вода, — сказала Хана. — Она высохнет. Диана посмотрела на терапевта. — Я всю жизнь думала, что моя травма — это его жестокость. Его крики. Его удары по столу. — А оказалось? — Оказалось, что моя травма — это тот момент в шкафу. Момент, когда я протянула руку с любовью, а мне её сломали. Метафорически. — Вы перестали протягивать руки. — Да. Я стала держать их в карманах. Или в перчатках. Или за стеклом. Диана посмотрела на зеркало на стене. В нём отражалась женщина. Уставшая. Заплаканная. Но живая. — Я поняла про Матея, — сказала она вдруг. — И про Елену. И про Ирину. — Что именно? — Мы все — дети из того шкафа. Мы все прячемся. Матей прятался за спортом. Елена — за замиранием. Ирина — за сыном. А я — за диагнозами. — И что теперь? — Теперь я знаю, что в шкафу никого нет. — Диана слабо улыбнулась. — Папа умер. Шкаф пуст. — Но вы всё ещё боитесь открыть дверь. — Боюсь. Но я хотя бы знаю, что там не монстр. Там просто старые пальто. Сессия подходила к концу. Диана взяла очки со стола. Подержала их в руках. Ощутила их вес. Они были просто предметом. Пластик и стекло. Не щит. Не броня. Инструмент. Она надела их. Мир остался таким же чётким. Но эта чёткость больше не была холодной. Она была просто резкостью зрения. — Спасибо, — сказала она. — Вы проделали большую работу, Диана. — Я только начала. Она вышла из кабинета. Спустилась по лестнице. Деревянные перила были тёплыми под ладонью. Боль в левой ноге исчезла. Совсем. Как будто мышцу, которая была спазмирована тридцать лет, наконец-то отпустило. Она вышла на улицу. Снег падал ей на лицо. Она не щурилась. Она смотрела вверх, в серое небо Праги. Она достала телефон. Нашла контакт «Мама», нажала на значок сообщения. «Я прочла. Я вспомнила шкаф. Я больше не злюсь на него за страх. Он был болен. Но я злюсь на тебя. За то, что ты позволила мне думать, что это нормально. Нам придётся поговорить об этом. Позже. Когда я буду готова.» Она отправила сообщение. Галочка доставки. Диана спрятала телефон. Она пошла к трамвайной остановке. Походка её была лёгкой. Она не знала, что будет завтра. Она не знала, как лечить Ирину и Давида. Она не знала, что делать со своей жизнью. Но она знала одно: она больше не будет замирать. Она будет дышать. Даже если это больно. Трамвай подошёл, звеня на повороте. Диана вошла в вагон, села у окна. В стекле отражалась женщина в очках. Но за очками были глаза, которые больше не боялись смотреть.