Глава 59. Зеркало вины

В коридоре отделения токсикологии пахло бедой. Этот запах был универсальным, одинаковым во всех больницах мира: смесь хлорки, дешевого кофе из автомата, пота и липкого, холодного страха. Стены, выкрашенные в унылый бежевый цвет, давили, сужая пространство до размеров гроба. Матей сидел на жестком пластиковом стуле, упершись локтями в колени и сцепив руки в замок. Он смотрел на свои ботинки, на которых высыхала уличная грязь, оставляя серые разводы. Время здесь текло иначе — не минутами, а ударами сердца, гулкими и тяжелыми. Он ждал уже час. Медсестра, полная женщина с усталым лицом, сказала: «Ждите. Врач выйдет». И он ждал, потому что больше ничего не оставалось. В его голове было пусто. Никаких мыслей о хоккее, тренировках, четах. Только лицо Дианы. То, как она стояла в дверях, когда он уходил. Ее глаза — грустные, встревоженные, но верящие в него. Она отпустила его. Дала ему право пройти свой ад. Он хотел вернуться к ней чистым. Не идеальным — он знал, что идеальности не существует, — но отмытым от этой липкой вины, которая въелась в его кожу, как мазут. Он хотел иметь право обнять ее, не чувствуя, что пачкает ее своим прошлым. Дверь в конце коридора открылась. Вышел врач — молодой, в очках, с папкой в руках. Матей встал. Ноги затекли. — Рожновски? — спросил врач, сверяясь с бумагами. — Да. — Вы к Елене С.? — Да. Как она? Врач снял очки, протер их краем халата. — Стабильна. Мы промыли желудок. Токсическое воздействие купировано. Она в сознании. Слаба, конечно, но жить будет. Матей выдохнул. «Жить будет». Это было главное. Он не стал убийцей. — Я могу ее увидеть? Врач посмотрел на него оценивающе. Он наверняка знал, кто такой Матей Рожновски. Капитан сборной. Герой новостей. И наверняка слышал о скандале полугодовой давности. — Она не хочет никого видеть. Но... — врач замялся. — Она спросила, здесь ли вы. — И что вы сказали? — Сказал, что здесь. И она ответила: «Пусть войдет. Я хочу посмотреть на него». Матей кивнул. — Спасибо. — Пять минут, — предупредил врач. — Не больше. И без... волнений. Матей подошел к двери палаты. Положил ладонь на ручку. Металл был холодным. Ему было страшно. Страшнее, чем перед финалом чемпионата мира. Страшнее, чем когда он лежал со сломанной рукой и слушал приговор тренера. Потому что там, за дверью, был его грех. Он толкнул дверь. Палата была маленькой, рассчитанной на двоих, но вторая кровать пустовала. Окно было зашторено, горел только ночник над изголовьем. Елена лежала, накрытая белой простыней до подбородка. Она изменилась. Матей помнил ее другой — яркой, смеющейся, с короткими волосами, в том красном платье в баре отеля. Сейчас перед ним лежал скелет, обтянутый бледной, пергаментной кожей. Волосы, тусклые и спутавшиеся, разметались по подушке. Под глазами залегли черные круги, похожие на синяки. В ее руке торчал катетер капельницы. Она не спала. Ее глаза были открыты и смотрели в потолок, но, когда дверь скрипнула, она медленно повернула голову. Матей вошел и закрыл за собой дверь. Он остался стоять у порога. Ему казалось, что если он сделает шаг, пол под ним провалится. Они смотрели друг на друга. Минуту. Может больше. В палате гудел прибор, отмеряя ее пульс. Пик. Пик. Пик. — Пришел, — сказала она. Голос был тихим, шелестящим, как сухая трава. Но в нем не было слабости. — Пришел, — ответил Матей. — Посмотреть на свою работу? Он дернулся, как от удара. Но продолжил. — Я пришел не за этим. — А зачем? — Она попыталась улыбнуться, но губы лишь скривились. — Убедиться, что я не сдохла и не испортила тебе очередной жирный контракт? — Елена... Он сделал шаг вперед. Подошел к кровати. Вблизи она выглядела еще хуже. От нее пахло болезнью и лекарствами. Запахом распада личности или тела. — Я пришел просить прощения, — сказал он. Она рассмеялась. Звук был страшным — каркающим, прерывистым. — Прощения? У кого? Меня? — Да, у тебя, Елена. — За что? За то, что трахнул меня и выкинул, как мусор? Или за то, что твои адвокаты смешали меня с грязью? Или за то, что ты живешь, дышишь, играешь в свой хоккей, а я... — она обвела взглядом палату, — ...а я здесь? Матей опустил голову. Он не мог защищаться. Не имел права. — Я виноват, — сказал он глухо. — Я знаю это. Я живу с этим каждый день. Я был пьян, я был идиотом, я был... функцией. Я не видел в тебе человека. Только объект. И это мое преступление. — Красивые слова, — прошептала она. — Твой психолог научил? Тот самый, к которому ты ходишь, чтобы почистить совесть? — Да. Он научил меня называть вещи своими именами. — И как называется то, что ты сделал? — Насилие. Елена закрыла глаза. По ее щеке скатилась одинокая слеза. — Наконец-то... В палате повисла тишина. Тяжелая, вязкая. — Ты думаешь, твои слова что-то изменят? — спросила она, не открывая глаз. — Думаешь, если ты скажешь «я виноват», я встану и пойду? У меня внутри выжженная земля, Матей. Я не могу забыть ту ночь и идти дальше по жизни с улыбкой. — Я знаю. — Ты хочешь купить себе сон. Хочешь вернуться к своей женщине — той, докторше и сказать: «Я все исправил, дорогая. Я у тебя такой хороший». Матей сжал кулаки. Она била точно. Жестоко. — Я не хороший, — сказал он. — Я никогда не буду хорошим. Я просто хочу... я хочу, чтобы ты знала: я не забыл. И я не прощаю себя. Елена открыла глаза. В них была пустота. Холодная, бездонная пустота, в которой утонули все эмоции — и гнев, и боль, и, кажется, надежда. — Мне не нужны твои извинения. Они ничего не стоят. Это просто слова. Воздух. Она повернула голову к окну. — Уходи. — Елена... — Уходи! — ее голос вдруг набрал силу, зазвенел истерикой. — Убирайся отсюда! Я не хочу тебя видеть! Я не хочу тебя помнить! Ты для меня умер! Прибор запищал чаще. Пик-пик-пик. Матей стоял, оглушенный. Он ждал чего угодно. Криков, слез, требований. Он был готов платить, унижаться, стоять на коленях. Но она не хотела от него ничего. Она просто вычеркнула его. И в этот момент он понял. Прощения не будет никогда. Ни в этом мире, ни в каком-либо другом. Он сломал вазу, и склеить ее невозможно. Осколки всегда будут резать руки. Он сделал глубокий вдох. Воздух в палате был спертым, но ему показалось, что он вдохнул ледяной ветер. — Я буду жить с этим, — сказал он. Не ей. Себе. — Я буду жить с тем, что я сделал. Но я не дам этому убить меня. Елена не ответила. Она смотрела в стену. — Прощай, — сказал он. Он развернулся и пошел к двери. Его шаги были тяжелыми. Он не чувствовал облегчения. Не было катарсиса, не было света в конце туннеля. Только тяжесть. Огромная, гранитная плита ответственности, которая легла ему на плечи навсегда. Но он мог ее нести. Он был взрослым мужчиной, и это была его ноша. Он вышел из палаты. Дверь закрылась с мягким щелчком, отрезая его от прошлого. На улице лил дождь. Настоящий ливень, стена воды, которая обрушилась на Прагу, смывая пыль, грязь и грехи. Матей вышел на крыльцо больницы. Вода мгновенно промочила его куртку, джинсы, волосы. Холодные струи текли по лицу, смешиваясь с потом. Он стоял, подставив лицо дождю и глубоко дышал. Его грудь поднималась и опускалась. Сердце билось ровно. Он был человеком, который совершил ошибку. Но он был жив. Матей достал телефон. Экран мгновенно стал мокрым от капель. Он нашел контакт «Диана». Пальцы скользили по стеклу. Он хотел позвонить, услышать ее голос. Сказать ей, что любит ее. Что она была права. А он дурак. Но говорить не было сил. Горло было спазмировано. Он написал сообщение. «Я сделал все, что мог. Еду домой.» Отправил. Посмотрел, как значок сообщения улетел в сеть. Он чувствовал невероятную усталость. Такую, какой не было даже после самых тяжелых матчей, когда мышцы горели огнем. Это было эмоциональное выгорание. Его душа была пуста, как выжженное поле. Ему нужно было домой. К Диане. В тепло, безопасность. В то единственное место на земле, где его принимали таким, какой он есть — со всеми его шрамами и грехами. Он спустился к машине. Черный внедорожник блестел под дождем, как большой зверь. Матей сел за руль. Захлопнул дверь, отрезая шум ливня. В салоне было тихо. Он вставил ключ в замок зажигания. Руки дрожали. Он посмотрел на свои ладони. Руки, которые причинили боль Елене. И которые с трепетом и нежностью прикасались к Диане. — Домой, — сказал он вслух. Двигатель зарычал. Фары разрезали темноту. Матей выехал с парковки больницы. Впереди была мокрая, скользкая ночная дорога. Но она вела домой.