Глава 61. Ночь

Ночь закончилась, но рассвет так и не наступил. Небо над Прагой было цвета застарелого синяка — грязно-желтое, болезненное, низкое. Дождь перешел в мелкую, ледяную взвесь, которая висела в воздухе, пропитывая влагой одежду и кожу. Диана не помнила, как добралась до здания Института судебной медицины. Память работала вспышками, выхватывая отдельные, бессмысленные кадры: свет фар на мокром асфальте, запах дешевого ароматизатора в такси, собственные руки, сжимающие телефон так, что побелели костяшки. Она надела пальто прямо поверх домашней одежды, даже не взглянув в зеркало. Ей было все равно, как она выглядит. В мире, где больше нет Матея, зеркала потеряли смысл. Здание морга было старым, из красного кирпича, похожим на заброшенную фабрику. Здесь пахло формалином, хлоркой и сладковатым, тошнотворным духом распада, который невозможно было вывести никакой вентиляцией. Этот запах ударил ей в нос еще на пороге, заставив желудок сжаться в мучительном спазме. Она вошла в холл. За стойкой сидел дежурный — пожилой мужчина с равнодушным, одутловатым лицом. Он жевал бутерброд, и этот вид — жующий человек посреди царства смерти — показался Диане чудовищным, противоестественным кощунством. Как можно есть? Как можно жевать, когда мир раскололся надвое? — Я к Матею Рожновски, — сказала она. Ее голос был хриплым, чужим, словно кто-то другой говорил за нее. Мужчина медленно отложил бутерброд, вытер жирные пальцы бумажной салфеткой. Посмотрел в журнал, водя пальцем по списку фамилий. — Документы? Диана протянула паспорт. Рука дрожала мелкой, противной дрожью. Мужчина что-то записал, вернул ей документ, не глядя в глаза. — Ждите. Вас пригласят. Она села на деревянную скамью у стены, выкрашенной в ядовито-зеленый цвет. Напротив висел плакат о вреде алкоголя с изображением разложившейся печени. Диана смотрела на этот плакат, но видела не анатомию. Она видела лицо Матея. То, как он улыбался вчера утром, когда пил кофе на их кухне. То, как щурился от солнца, как целовал ее перед уходом. «Я вернусь». Ложь. Самая сладкая, самая страшная, непростительная ложь на свете. Он обманул ее. Обещал быть рядом, защищать, любить. А вместо этого он оставил ее здесь, в этом страшном коридоре, наедине с пустотой. Дверь с улицы распахнулась, впуская поток холодного воздуха. В холл вошел Джозеф. Он был без шляпы, его седые волосы намокли и прилипли ко лбу. Пальто расстегнуто, шарф закрутился. Он выглядел так, словно бежал всю дорогу. Он увидел Диану и замер. В его глазах, обычно спокойных и мудрых, сейчас плескалась такая боль, такой неприкрытый ужас, что Диане захотелось зажмуриться. Она видела в них свое собственное отражение — сломленное, уничтоженное, лишенное стержня. — Ди, — выдохнул он. Он подошел, тяжело опустился рядом. Взял ее ледяную руку в свои большие, теплые ладони. Начал растирать, пытаясь вернуть кровообращение. — Я приехал, как только узнал. Томаш позвонил мне. — Он умер, Джозеф, — сказала Диана. Каждое слово давалось с трудом, словно она выталкивала камни из горла. — Я знаю. — Мгновенно. Они сказали — мгновенно. Лобовое столкновение. — Это... это милосердно. Диана медленно повернула голову и посмотрела на него. — Милосердно? Для кого? Для него? Потому что он не успел испугаться? А для нас? Для меня?! — Для него. Он не мучился. — А я буду мучиться всю жизнь. Каждую секунду я буду помнить, что отпустила его. Что не легла поперек порога. Не заперла дверь, поставив ультиматум. Она выдернула руку. Резко встала. Ей нужно было двигаться. Левая нога ныла — тупо, монотонно, как будто кость внутри гнила заживо. Психосоматика горя. Тело пыталось переварить то, что разум отказывался принимать, превращая душевную боль в физическую. В конце коридора появился санитар в помятом зеленом костюме. — Кто на опознание Рожновского? — Я, — сказала Диана. Джозеф встал следом. — Я пойду с тобой. — Нет. — Она покачала головой. — Я должна сама. — Диана, ты не обязана... это тяжело... — Обязана. Это мой любимый человек. Я должна увидеть его. И должна знать, что это правда. Что это не ошибка, не идиотская шутка. Она пошла вслед за санитаром. Коридор был бесконечным, плохо освещенным. Лампы гудели над головой, мигая. Пол был выложен старой, треснувшей плиткой. Они спустились на грузовом лифте в подвал. Здесь было холодно. Реально, физически холодно. Холод промышленных холодильников, который проникал под кожу и замораживал кровь. Санитар открыл тяжелую металлическую дверь. Зал был огромным, выложенным белым кафелем. В центре стояли каталки. На одной из них лежало тело, накрытое простыней. Только одна каталка. И одно тело. Одиночество смерти. — Вы готовы? — спросил санитар. В его голосе не было ни капли сочувствия, только профессиональная скука. Для него это была рутина. Очередное тело после ДТП. Для Дианы это был конец всего. — Да. Она подошла к каталке. Ее ноги были ватными, непослушными. Ей казалось, что она идет по дну океана, под чудовищным давлением толщи воды. Каждый шаг требовал титанического усилия. Она взялась за край простыни. Ткань была жесткой, накрахмаленной, холодной. «Ошибки непростительны», — прошептал голос отца в ее голове. Голос из далекого 1996 года. «Ты допустила ошибку. Ты полюбила, открылась человеку. Ты сняла броню. И вот расплата. Уязвимость — это смерть». — Замолчи, — сказала она голосу вслух. Санитар посмотрел на нее удивленно, но промолчал. Диана откинула простыню. Это был Матей. И, вместе с тем, это был не он. Его лицо было бледным, с синеватым, восковым отливом. На лбу глубокая, рваная ссадина, уже зашитая грубыми черными стежками. Волосы слиплись от крови и воды. Глаза закрыты. Губы, которые вчера были теплыми, мягкими, живыми, теперь были сжаты в тонкую синюю линию. Он выглядел спящим. Но это был не тот спокойный сон, когда он спал в их постели, а сон статуи, камня, мертвеца. Диана смотрела на него, не моргая. Ее мозг отказывался верить. Она искала следы жизни. Дрожание ресниц. Едва заметный вздох. Пульсацию жилки на шее. Тепло. Хоть что-то, что позволит ей понять, что он все еще с ней. Но от него веяло холодом. Абсолютным, пронизывающим холодом смерти. Она протянула руку. Дрожащими пальцами коснулась его щеки. Ледяная, твердая, неживая. Это прикосновение обожгло ее сильнее огня. Стало точкой невозврата. Момент, когда надежда умирает окончательно, разбиваясь о факт физической смерти. Его больше нет. Сосуд пуст. — Это он? — спросил санитар, держа наготове ручку. — Да, — прошептала Диана. Губы онемели. — Это он. Она не плакала. Слезы замерзли где-то в горле, превратившись в ком битого стекла, который раздирал гортань при каждом вдохе. Она стояла и смотрела на шрам на его подбородке. Тот самый шрам, который она целовала вчера вечером. Тот самый шрам, который был историей его боли, его стойкости и силы. Теперь он стал просто неровностью на мертвой коже. Она вспомнила, как они катались на коньках. Как он держал ее за руки. «Я держу. Отпусти борт». Теперь никто не держал. Бортика не было. Льда не было. Была только черная бездна, в которую она падала. Бесконечно, долго, без надежды на дно. — Можно мне... минуту? — спросила она, не отводя взгляда от его лица. Санитар кивнул и отошел к двери, деликатно отвернувшись. Диана наклонилась к самому его лицу. Она чувствовала запах формалина, перебивающий запах его кожи. Она не стала его целовать. Целовать труп — это было бы кощунством по отношению к той горячей, пульсирующей жизни, которая была между ними. Она просто прошептала ему в ухо: — Ты дурак, Матей. Какой же ты дурак. В этом не было злости. Была невыносимая, разрывающая душу боль. Он поехал искупать вину, хотел быть честным, быть героем. И он умер. Потому что жизнь — это не кино, где герой проходит испытания и возвращается домой. В жизни герои умирают на мокрой трассе из-за заноса, плохой видимости и случайности. — Я люблю тебя, — сказала она. — И я ненавижу тебя за то, что ты оставил меня здесь одну. За то, что ты заставил меня поверить в счастье, а потом забрал его. Она выпрямилась, ее глаза по-прежнему неотрывно смотрели прямо на его. Ее руки дрожали так сильно, что она с трудом накрыла его лицо простыней. Скрыла его от света, от мира и от себя. Поставила точку. — Все, — сказала она санитару. Она вышла из зала. Ноги не слушались. Она шла, держась за стену, оставляя на зеленой краске следы влажных ладоней. В коридоре ее ждал Джозеф. Он увидел ее лицо — белое, застывшее, похожее на посмертную маску — и шагнул навстречу. Он не стал ничего говорить. Никаких «крепись», «соболезную». Он просто раскрыл объятия. Диана упала в них. Она уткнулась лицом в его мокрое плечо, вдохнула запах его пальто — запах дождя, табака, старости и живого человека. И вот тут ее прорвало. Лед внутри, который держал ее все это время, треснул с оглушительным звуком. Она закричала. Это был не плач. Это был вой. Звериный, первобытный вой самки, у которой навсегда отняли пару. Вой существа, которое поняло, что оно смертно и одиноко. Она сползла на пол, увлекая Джозефа за собой. Ноги отказали. Она сидела на грязном кафеле и выла, раскачиваясь из стороны в сторону. Она била кулаками по его груди, по полу, по воздуху, пытаясь выбить из себя эту боль, потому что если бы она оставила ее внутри, она бы разорвала ее на части, как граната. — Нееет! — кричала она. — Нееет! Вернись! Не смей! Джозеф держал ее. Крепко, изо всех сил. Он гладил ее по голове, по спине, пачкая руки в ее слезах. Он сам плакал, слезы капали ей на волосы. — Я знаю, девочка. Я знаю. Кричи. Выпускай это. Дыши. Она не хотела дышать. Каждый вдох был пыткой. Воздух казался раскаленным стеклом. Она хотела умереть. Она хотела быть там, под простыней, рядом с ним. В холоде и покое. Чтобы не чувствовать. Чтобы не знать. Но сердце продолжало биться. Глупое, сильное, тренированное сердце продолжало качать кровь. Легкие продолжали раздуваться. Организм, предательски живой, продолжал функционировать. — Почему? — хрипела она, захлебываясь. — Почему он? Почему сейчас? Мы только начали жить! — Нет ответа, Диана. Смерть слепа. — Он хотел как лучше! Хотел исправить! Это несправедливо! — Я знаю. Справедливости нет. Она плакала до тех пор, пока не кончились силы. Пока голос не превратился в сип, а тело не обмякло, став тяжелым и безвольным. Она сидела на полу морга, прислонившись к стене, глядя в одну точку. Рядом сидел Джозеф, держа ее за руку. Мимо проходили люди. Санитары с каталками, врачи, полицейские. Никто не останавливался и не удивлялся. В этом месте горе было нормой. Крики были фоновым шумом. Диана посмотрела на свои руки. Они были грязными от пола. Ногти обломаны. Она не искала салфетку. Она не пыталась привести себя в порядок. Ей было все равно. Она была обычной. Обычной женщиной, у которой умер любимый человек. Никакой брони. Никаких очков. Никакого «лучшего диагноста». Только голая, кровоточащая, пульсирующая рана вместо души. — Поехали домой, — сказал Джозеф тихо. — У меня нет дома, — ответила она безжизненно. — Дом был там, где он. Там, где пахло им. Теперь там только стены. — У тебя есть клиника. У тебя есть я. У тебя есть ты. Диана закрыла глаза. «У тебя есть ты». Это звучало как издевательство. Кому нужна «я», если нет «мы»? Какой смысл в «я», если это «я» разорвано пополам? Но она встала. Оперлась на руку Джозефа. Он кряхтел, поднимаясь, его колени хрустнули. Нога болела невыносимо, но она заставила себя сделать шаг. Потом второй. Она шла к выходу. К жизни, которая продолжалась без него. Трамваи звенели, люди пили кофе, дети шли в школу. Мир не заметил потери. Она знала, что этот шрам никогда не заживет. Что эта дыра в груди останется навсегда. Она знала, что будет хромать — не физически, а душевно — до конца своих дней. Но она также знала, что отец был неправ. Уязвимость — это не приглашение к насилию, это цена, которую мы платим за то, что были счастливы. За то, что любили и были по-настоящему живыми. И она заплатила ее сполна. Диана вышла под дождь, подняла лицо к небу и позволила воде смыть слезы, но не память. Память о нем она оставит себе на всю оставшуюся жизнь.