Акт III

Лагерь разбили неподалеку от места битвы, там, где дорога становилась чуть менее узкой. Ремиэль был послан на облет близлежащих скал, во избежание новой атаки. Солдаты, которых коснулось странное благословение Аделаиды, были небоеспособны. Они с трудом приходили в себя. Застывшие конечности и лица постепенно оттаивали у костров, но глаза многих оставались пустыми, стеклянными. К кому-то постепенно возвращались чувства. Некоторые тихо скулили, царапая покрытые пеплом камни, другие часами смотрели в одну точку, не реагируя на происходящее. Никто точно не знал, что стало последней каплей, сломавшей их разум — внезапная засада, животный ужас перед магией криган или тот противоестественный, абсолютный покой ледяного стазиса, в который их погрузила жрица. Капитан Элиан Мортхолд понимал, что привал затянется. Он стоял у края утеса, провожая взглядом уцелевшего королевского грифона — вожака стаи. К лапе птицы был привязан кожаный тубус коротким донесением: «Враг централизован. Это не разрозненные стаи, а регулярная армия. Мы попали в засаду. Нужно подкрепление и магическая поддержка. Жду приказов». Оставшиеся два грифона были отправлены на охоту. Горы на границе между Эофолом и Эрафией населяли винторогие козлы. Из-за суровых условий и ядовитых испарений мясо их было жестким и зловонным, но при правильном приготовлении вполне съедобным. На обустройство лагеря ушли почти сутки. Вечером следующего дня Аделаида вошла в шатёр капитана. Жрица всё ещё выглядела измученной, бледной, почти прозрачной в свете масляной лампы. Она подошла к очагу, протянув руки к пламени, но внимательный капитан подметил деталь, от которой по его спине пробежал холодок: пламя, словно в ужасе, выгибалось, отступая от её пальцев. Между ними повисла тяжёлая тишина. Капитан смотрел на неё со сложной, болезненной смесью чувств. За время похода эта хрупкая искренняя женщина стала для него почти дочерью. И он он очень хотел защитить. В первую очередь от самой себя. Но что он мог противопоставить неведомой жуткой силе, которая жила в ней? И когда он закрывал глаза, то видел своих солдат: покрытых инеем, с застывшими каменными лицами, неспособных чувствовать ни боли, ни жизни. И это сделала с ними она. То, что спасло их от когтей демонов, пугало его едва ли не больше них самих. И всё же, какая-то часть его отказывалась считать Аделаиду монстром. В его понимании то, что коснулось жрицы, было сродни войне — бремя, которое человек не выбирает по своей воле. — Они не пришлют помощь, верно? — тихо спросила Аделаида, не отрывая взгляда от огня. — Я не знаю. Даже если пришлют — мы не можем сидеть на месте. Завтра мы выдвигаемся в сторону Ноксимаара. Иначе нас перебьют. — Тихо произнёс капитан. Аделаида обхватила плечи руками. Её голос дрогнул, а в глазах заблестели слёзы. Но она не замечала этого: — Капитан... я не знаю, что со мной. Я молюсь Свету, я тянусь к нему, как меня учили... но отзывается только холод. Она подняла на него глаза, полные отчаяния. Её слёзы не скатывались по щекам, застывая на ресницах сверкающими льдинками. — На Вори... Я не знаю, что это было, не знаю — я ли это была. Не знаю даже — я ли это сейчас. Чем глубже мы заходим в Эофол — тем больше я ощущаю, что внутри меня просыпается что-то страшное. Что-то равнодушное, чуждое и людям, и даже демонам.  — Ты видела, что ты сотворила с солдатами? — Элиан скорбно смотрел на неё.  — Я слышала их крики. Невыносимые. Мне тогда так хотелось избавить их от боли… — Их? Или себя саму? — Резко перебил он. Аделаида не ответила. Капитан же продолжал. — Посмотри на них. Это не люди, не големы, даже не ожившие мертвецы. Когда я всматривался в их лица — то видел нечто за пределами жизни и смерти. Что-то, что вообще невозможно никак описать! Но в то же время — именно это помогло нам восстановить дисциплину и выжить… Его тираду прервал клекот королевского грифона. Капитан поспешно вышли из палатки. Аделаида последовала за ним. Перелет в тысячу верст дался ему нелегко. Могучие лапы распластались по земле. Перья потеряли свой обычный серебристый блеск и лишь в зеленоватых глазах все так же пылал огонь благородства и особой звериной невинности. Элиан отвязал с шеи грифона тубус, достал свиток и сломал сургучную печать с гербом. Глаза капитана быстро бегали по строчкам, и с каждой секундой его лицо становилось все мрачнее. Эофол начал наступление по всему фронту. Ими командовал Ксирон — талантливый ублюдок, получеловек-полудьявол, уже успевший прорвать границу в нескольких местах. Столица захлебывалась в панике. Текст приказа был сух и не оставлял пространства для толкований: «Ни шагу назад. Рубеж должен быть удержан любой ценой. Дезертирство на поле боя приравнивается к государственной измене. Семьи отступивших будут лишены наделов и титулов». Он умел читать между строк. Их списали. Короне плевать на горстку уцелевших солдат на границе. Они — просто кусок мяса, брошенный в Ад, чтобы подарить Стедвику лишние две недели, пока аристократия соберет основные силы. Капитан посмотрел на бледный силуэт жрицы и вновь почувствовал холодок. У них нет выбора. Завтра он поведет этот изломанный отряд прямиком в пекло. И единственное, что они могут противопоставить аду — та чужеродная бездна внутри Аделаиды. Он понимал, что шанс выжить есть лишь при одном условии — если ее «благословение» сотворит с ними нечто, выходящее за грань жизни, смерти и самой человечности. *** Сон жрицы был лишен привычных образов войны. Не было ни криков, ни запаха крови, ни звона стали. Только сводящий с ума, монотонный звенящий скрежет, заполняющий пространство — словно кто-то медленно водил лезвием по стеклу размером с небосвод. Аделаида стояла в пустоте. В сером тумане прямо перед ней стоял белоснежный ребенок, но на этот раз в его руках не было шара застывшего времени. Он подошел к ней и посмотрел ей в глаза снизу вверх. Глаза его, абсолютно черные, лишенные белков, несли в себе особого рода угрозу, которая кажется незначительной лишь до тех пор, пока вдруг не свяжет случайные события из разных миров и времен в тугое полотно абсурда. «Поиграем?» — рот дитя не открывался, но само молчание взвыло в ее голове этим вопросом, отразилось от незримых стенок сознания эхом и разбилось множеством ледяных и огненных осколков. Эти осколки, не находя покоя, вновь взмывали вверх и бросались друг на друга, взаимоуничтожаясь в страстном саморазрушении. И вот это уже были не осколки, а существа. Не существа, а клинки. И целые миры становились жертвой этих странных игр. А затем цепь вновь распадалась на никак не связанные между собой случайности. Аделаида увидела, что и она сама — часть этой игры. Часть механизма, встроенная в него просто так, без какой-либо причины. Ее сердце билось в такт взрывам аннигилирующих случайностей. Из ее открытого рта вместо крика вырывалась вечная мерзлота, бережно покрывающая мир инеем — и этот иней страстно жаждал пламени... — Сестра-капеллан! Сестра! Резкий толчок вырвал ее из кошмара. Аделаида распахнула глаза, судорожно хватая ртом пропахший гарью и серой воздух. Над ней, держа фонарь дрожащей рукой, склонился караульный. Его лицо было бледным от испуга. — Вы кричали, — пролепетал он, отступая на шаг. — Вы так кричали, что... Он замялся, бросив быстрый взгляд на кувшин с водой у ее походного ложа. Вода в нем промерзла до самого дна. Глиняные стенки покрылись трещинами. Аделаида кивнула, не в силах произнести ни слова. Ледяной пот покрывал ее лоб, а внутри разрасталась звенящая пустота. Ощущение своей причастности к чему-то чудовищному не рассеялось вместе со сном. Оно лишь глубже впиталось в ее кожу, словно играя с ней в прятки. Через час отряд начал сборы. Утреннее небо Эофола зловеще розовело сквозь пепельные облака. Аделаида стояла у потухшего костра, кутаясь в походный плащ, и смотрела на скалу, где замер в дозоре Ремиэль. Когда-то давно один вид Ангелов вселял в нее трепет. Она видела в них живое чудо, воплощение Света и живое свидетельство того, во что верила Церковь. Но сейчас ей виделось что-то неправильное. Она смотрела, как ветер треплет его обновленные после битвы перья, и вдруг спокойно осознала: они уложены слишком идеально. В отличие от живых грифонов, перья ангелов обладали какой-то абсолютной неестественной симметрией. Архангел не переминался с ноги на ногу, не ежился от утренней сырости. Он дышал ровно, секунда в секунду, словно внутри его грудной клетки бесшумно работали кузнечные меха. В его золотых глазах, устремленных за горизонт, не было ни мудрости, ни сострадания, ни даже надменности. Только холодный, выверенный алгоритм оценки угроз. Аделаида вдруг поймала себя на кощунственном сравнении. Это был конструкт, подобный големам Бракады, но созданный кем-то несоизмеримо более могущественным. Но зачем? С какой целью им играть роль божества для наивных слепцов? И если небеса посылали им на помощь лишь искусно собранные механизмы... Так ли далеко они ушли от безумных игр дитя из ее снов? Марш к Ноксимаару не был похож на военный поход. Это было бредовое, сомнамбулическое шествие обреченных. Отряд спустился с гор и двигался сквозь едкий туман из пепла, серы и кислоты, увязая в пористой, похожей на запекшуюся кровь земле. Солдаты перестали разговаривать. Их держал на ногах лишь животный страх перед хриплым рыком капитана Мортхолда да жутковатый, мертвящий холод, расползающийся от Аделаиды. Этот холод гасил их панику, но вместе с ней они теряли и остатки рассудка. Один из выживших копейщиков всю дорогу монотонно, почти восторженно грыз древко собственного оружия, рефлекторно с фыркающим звуком отплевывая кровь и осколки зубов, при этом почти не отрываясь от древка. Грифоны ползли по земле, опасливо оборачиваясь на мелькающие в тумане тени и иногда угрожающе шипели в пустоту. Отряд не услышал ни рогов, ни боевых кличей. Демоны окружили их абсолютно бесшумно, как гнилая пасть жадно смыкается вокруг куска мяса. Воздух пошел рябью, запахи серы и гари усилились до предела. Прямо в центр строя из пространственного разлома вывалились демоны. Началась не битва, а мерзкая, судорожная бойня в грязи. Дьяволы не сражались — они методично и играючи ломали людей. Взмах косы не рассекал доспех, он искажал пространство, и солдат просто распадался на куски кричащего мяса. Кто-то из выживших бросал оружие и выл, царапая лицо. Другие, чьи разумы окончательно сковал лед Аделаиды, молча и неловко тыкали мечами в тварей, не останавливаясь даже когда те отрывали им конечности. Элиан, покрытый чужой кровью и пеплом, рубил наотмашь, пытаясь выстроить хоть какое-то подобие круговой обороны, но даже он понимал, что это не тактика, а агония. Аделаида стояла в эпицентре этого хаоса. Ее руки светились болезненно-бледным светом, когда она раз за разом пыталась заморозить надвигающуюся смерть. Где-то в небесах раздалась желтая вспышка, на мгновение ослепив всех присутствующих. А затем с металлически-тошнотворным хрустом на землю рухнул Ремиэль. Он упал прямо к ногам Аделаиды, взметнув клубы пыли. Его крылья были изломаны под неестественными углами, а в груди зияла огромная, рваная дыра от удара дьявольской косы. Жрица инстинктивно бросилась к нему, падая на колени, чтобы призвать Свет и исцелить посланника небес. Ее руки коснулись раны, отчаянно вливая в нее молитву. И молитва... отозвалась. Но не теплом божественной благодати. Сквозь разорванную плоть Архангела, которая вблизи казалась не кожей, а гладким, теплым мрамором, лился густой, слепящий свет. Внутри раны копошилась, перестраивалась и распадалась невозможная, чудовищная геометрия. Фрактальные узоры и пульсирующие нити кристаллизованной энергии. Аделаида с тошнотворным ужасом ощутила, как её собственная исцеляющая магия, её живая вера, идеально вплетается в этот мертвый машинный алгоритм, словно ключ в замочную скважину. Он не умирал. Он распадался на формулы. Золотые глаза, в которых медленно гасло множество маленьких огоньков, смотрели сквозь Аделаиду в пустоту. Безупречная, самовосстанавливающаяся иллюзия, созданная чем-то настолько древним и равнодушным, что от одной мысли об этом рассудок сворачивался в петлю. Аделаида отдернула оледеневшие руки, задыхаясь от осознания, которое раздавило её окончательно. Утренняя догадка обернулась космическим кошмаром. Вся ее вера. Церковь Света. Десятилетия истовых молитв и пролитой крови... Люди не были возлюбленными детьми Света. Они были просто культом слепцов, которые научились использовать обрывки чужого колдовства, называя его «Светом», а бездушных защитных големов — «Ангелами». Небеса не отвернулись от Эрафии в этой войне. Они всегда были пусты. Аделаида подняла взгляд на дьяволов, рвущих ее отряд. И в этот миг она поняла, что и в них не было ничего от той мистической ауры Зла, которую приписывала Церковь. Они были просто голодной саранчой. Вредоносной, уничтожающей всё на своем пути. Но такой банальной и невыносимо-земной. Так сидела она в грязи перед распадающейся геометрией ангела. Вокруг глумились дьяволы, сходили с ума и умирали ее люди. Бойня вокруг потеряла всякий смысл и тактику. Оставшийся десяток солдат превратился в визжащее, воющее стадо. Кто-то рвал отрывал куски кожи с собственного лица, кто-то молился Тьме, стоя на коленях в луже чужих внутренностей перед глумящейся кучкой чертей. Дьяволы больше не убивали — они развлекались, растягивая агонию, словно гурманы, смакующие страх. Элиан рухнул неподалеку. Его доспех был вскрыт, как яичная скорлупа, из страшной раны на животе толчками выходила жизнь. Аделаида попыталась встать на ноги, но ноги не держали. Она поползла к нему, а ее ладони сами собой излучали нездешний абсолютный холод последнего благословения. Но капитан, булькая кровью, перехватил ее запястье. Он умирал, но взгляд его был тверд. — Нет, — прохрипел он, глядя ей прямо в глаза, — Оставь. Дай мне... умереть человеком. Делай что хочешь, Аделаида. Выпусти это. Но меня... не трогай. Он разжал пальцы и обмяк, навсегда оставшись лежать в грязной жиже, побежденный, но не предавший себя. Жрица не поняла, как оказалась на ногах. Горячая кровь Элиана на ее пальцах словно дымилась, замерзая. Утробный хохот дьяволов слышался тут и там, но Аделаида слышала лишь его искаженное эхо. Реальность дала трещину. Запах серы и горелого мяса внезапно сменился тошнотворно-сладким ароматом жженого сахара и дешевой пудры. Земля под ногами, покрытая пеплом, обернулась утоптанными опилками. Крики безумных солдат слились в фальшивую, надрывную какофонию ярмарочной шарманки. Аделаида стояла посреди циркового шатра. К ней, лениво поигрывая хлыстом из чистой плазмы, вышагивала фигура в рогатой маске клоуна. Но сквозь жуткую, намалеванную улыбку проступала искаженная свиноподобная морда дьявола, а затем — совершенно иные черты. До боли знакомые. Это был ее отец. Тот же самый равнодушный, деловито-скучающий прищур, с которым он много лет назад отсчитывал тридцать серебряных монет, продавая свою дочь жрецам Церкви Света. Он продал ее тогда. Зачем он пришел сейчас? — Отец, — одними губами прошептала Аделаида. Внутри нее лопнула последняя струна. Предательство, начавшееся в детстве, завершилось здесь, в пепельных пустошах. И больше не было смысла сдерживать пустоту. Аделаида развела руки в стороны и с протяжным, нечеловеческим выдохом окончательно разрушила бастион контроля, который возводила годами. Из нее вырвался не лед и не мороз. Это была энтропия. Чистое, абсолютное в своей бессмысленности искажение времени и пространства. Шатер, опилки и лицо отца рассыпались странным белым песком. Живые солдаты, разорванные трупы и смеющиеся дьяволы не просто замерзли. Под воздействием ее магии они начали перестраиваться. Их плоть, кости и доспехи вытягивались, выворачивались наизнанку, образуя немыслимые, многомерные структуры. Безумная логика этого льда игнорировала анатомию, пространство и время. Огромный дьявол, занесший косу, превратился в застывшую фрактальную спираль, состоящую из бесконечных отражений его собственного крика. Солдаты сливались с землей, вырастая в прозрачные, острые монолиты идеальной симметрии. Другие дьяволы создавали разрывы в пространстве, пытаясь телепортироваться, но ледяной ад Аделаиды замораживал саму ткань реальности. Что-то непостижимое резало их на идеально ровные кубики, которые застревали в пространственных разломах, кристаллизуясь в уродливые, бесконечно множащиеся отражения самих себя. А затем они вновь собирались в бессмысленные конструкции, которые тут же беспомощно рассыпались, лишенные даже намека на былую целостность. В этом ослепительном, беззвучном взрыве геометрического безумия исчезала и сама Аделаида. Ее больше не существовало. Девочка, преданная отцом. Жрица, обманутая Церковью. Сестра-капеллан, потерявшая командира. Все это исчезло. Осталось лишь вечное воспевание непостижимыми силами собственной пустоты. Смыслы, отражающиеся в бесконечных кристалликах льда. Заплутавшая в этих осколках тень ее сознания вдруг увидела: этому миру оставалось жить считанные годы. И по какой-то немыслимой иронии судьбы, она, Аделаида, была странным образом причастна к этому. Не как участник, и даже не как наблюдатель. Но как часть слепого неизбежного фатума. Как равнодушное лесное озеро, в котором однажды ночью случайно отразилась последняя вспышка умирающей звезды. А затем магия исчезла. Поле боя молчало. Ноксимаарская земля, обычно выжженная и сухая, сейчас напоминала изломанное зеркало. Повсюду таяли ледяные торосы, в которых застыли куски изуродованных бесов, гогов и демонов. Тут и там в неестественных, безвольных позах лежали искореженные комья белой субстанции. В этих комьях едва угадывались черты тех, кто еще недавно был солдатами Эрафии. И лишь тело капитана Мортхолда оставалось нетронутым. Магия отступала. Страшное напряжение, державшее Аделаиду на грани между жизнью и абсолютным нулём, начало рассыпаться. Панцирь, который она однажды возвела, чтобы не сойти с ума, распадался на мелкие осколки. Она стояла на коленях посреди страшного могильника, судорожно глотая холодный воздух, пропитанный запахами серы и крови. Внутри нее что-то сломалось с оглушительным хрустом. Боль, которую она так старательно замораживала, отрицала, от которой пряталась за догматами Церкви, хлынула обратно — обжигающей, первобытной волной. Аделаида зажмурилась, и по её грязной, исцарапанной щеке скатилась обжигающе-горячая слеза. За ней вторая. Она плакала, раскачиваясь из стороны в сторону, оплакивая Элиана, оплакивая безумцев, которых сама же обрекла на эту жуткую не-смерть, оплакивая свое детство. Свою судьбу, искалеченную неведомой силой. Её плач превратился в крик. Уродливый, бессмысленный, полный отчаяния. Она кричала и кричала, срывая голос до тех пор, пока не остались лишь хрипы и всхлипывания. Однако впервые за эти годы ничто не могло запретить ей чувствовать. Тишину мертвого поля разорвал резкий, пронзительный клекот. Аделаида вздрогнула и подняла невидящие глаза к тяжёлым небесам Эофола. Прорезая низкие тучи широкими взмахами крыльев, сверху пикировал королевский грифон. За ним ещё один. И ещё. Где-то впереди раздался топот многочисленных копыт. В пепельном тумане блестели тяжёлые доспехи всадников и гордо развернутые сине-белые знамена эрафийской кавалерии. Подкрепление. Они прорвались. Корона прислала помощь. Аделаида смотрела на эти силуэты, и её плечи содрогались от истеричного, беззвучного смеха. Небеса услышали их молитвы. Идеально, торжественно. И абсолютно бессмысленно. Спасать было некого.