То, что слышат дети

Вечер в деревне Оматикайя опускался мягко и спокойно, словно лёгкое прикосновение ветра, убаюкивающего всё живое вокруг. Это был тот сакральный час перехода, когда Пандора сбрасывала дневное обличье и надевала свой истинный, неоновый наряд. Мягкий голубой свет биолюминесцентных растений жил в коре, пульсирующий с размеренной ритмичностью, словно сердце самого мира. Каждое дерево, каждая лиана становились частью гигантской нейронной сети, чей свет отгонял сумерки и придавал вечернему пейзажу фантастическую мягкость. Тени здесь не были черными — они были глубокого фиолетового и кобальтового цвета. ​Листва гигантских растений колыхалась под лёгким ветром, создавая мягкий шум — бесконечный вздох планеты. Мелодичные звуки ночных существ разносились по всему пространству: от высокого стрекота насекомых до низкого, утробного рокота змееволков в подлеске. Там, высоко у горизонта, где небо переходило в бархатную синеву космоса, пронзительно кричали икраны, кружащие между парящими островами. Их крики были эхом свободы, недоступной тем, кто прикован к земле. ​На нижней платформе, почти у самой воды, где корни сплетались в причудливые узлы, горел очаг. Его потрескивание — гудящая симфония уюта — собирало вокруг кланы, чтобы делиться песнями, историями и мечтами. Женщины сидели в полукруге, плели прочные нити из водных лиан; их пальцы работали с грацией, которая передавалась из поколения в поколение, превращая простой труд в медитацию. Охотники рядом проверяли свои луки, обсуждая дневную охоту тихими, рокочущими голосами, в которых слышалось уважение к лесу. ​Раздумья наследника ​Нетейам, старший из троих детей Салли, сидел на краю низкой платформы, свесив ноги над пропастью. Его поза была прямой, достойной будущего вождя — спина ровная, взгляд сосредоточенный. Но сегодня его хвост медленно покачивался, выдавая внутреннее смятение. Он смотрел в сторону леса, где сквозь густую листву пробивался серебристый свет одной из лун. Обычно Нетейам был самым собранным, идеальным сыном, но сегодня мысли его путались. ​Джейк Салли заметил это сразу. Он присел рядом, его мускулистое тело было расслаблено, но глаза вождя оставались бдительными. В руках он держал короткий нож, затачивая стрелу — привычное движение, успокаивающее нервы. ​ — Что у тебя на уме, сынок? — спросил Джейк тихо. ​Нетейам поднял взгляд, встретившись глазами с отцом. — Почему дети людей носят стекло на лицах? — спросил он, и в этом вопросе было больше боли, чем любопытства. — Найла... она сегодня пыталась коснуться семени священного дерева. Она смотрела на лес так, будто она заперта в пузыре. Словно она слушает песню, но не может разобрать слов. ​Джейк отложил нож. Он вспомнил свой первый день в теле аватара: вкус воздуха, ощущение ветра на коже. И вспомнил годы в инвалидной коляске за стеклом маски. — Их тела — другие, Нетейам. Пандора для них — яд, маски чистят воздух. Без них — смерть. Эйва не дала им легких для этого мира, но она дала им сердца, которые тянутся к нему. Это их крест, сын. Быть здесь, но быть вечно «отделенными». ​— Но это несправедливо! — вспыхнул Нетейам. — Она живет здесь столько же, сколько я! Она любит лес! Почему она должна задыхаться там, где я дышу полной грудью? Почему она «чужая» для мамы? ​ Джейк промолчал. Он не мог сказать сыну, что справедливости не существует — есть только баланс. И цена этого баланса иногда слишком высока. ​Конфликт в тенях ​В то время как мужчины говорили о высоком, Нейтири стояла на верхней платформе, наблюдая за ними. Её поза была напряженной, как тетива перед выстрелом. Когда Джейк поднялся к ней, она не стала скрывать своего гнева, смешанного с глубокой, незаживающей болью. ​— Они приходят слишком часто, Джейк, — её голос был как шелест сухой травы. — Маски... они несут тень неба. Каждый раз, когда я вижу это стекло, я вижу тех, кто сжег наш дом. Ты говоришь: «это дети». Но дети вырастают в тех, кто строит машины смерти. ​— Нейтири, Паук и Найла — не враги, — вздохнул Джейк. — Они сироты войны, которую развязали не они. ​— Их вид напоминает клану о боли! — её глаза вспыхнули. — Дети клана шепчутся. Старейшины смотрят на них и видят предвестников бури. Ты хочешь построить мост из пепла, Джейк. Но пепел не держит вес. Каждый взгляд на их маски — это удар по моему сердцу. Я слышу крики моего народа, когда вижу их трубки и баллоны. Это техника убийц, даже если её носит ребенок. ​Мо’ат, сидевшая неподалеку, вмешалась своим низким, гулким голосом. — Клан боится не детей, Джейк. Клан боится памяти. Но Эйва не ошибается. Семя село на руку девочки неба — это факт, который нельзя игнорировать. Дай им время. Если они — сорняки, лес их вытеснит. Если они — часть сада, они прорастут сквозь пластик. ​Нейтири отвернулась, её хвост яростно хлестнул по воздуху. Она не была готова прощать. Лес помнил всё, и она была голосом этого леса. ​Дети и их тайны ​Ло’ак и Кири тем временем устроили свою "охоту" в корнях. Ло’ак, вечно неугомонный, пытался доказать, что он не хуже Паука в лазании по скользким лианам. — Я почти достал! — кричал он, повиснув вниз головой. — Смотри, Кири! Я вижу гнездо! ​— Слезай, дурень, — лениво отозвалась Кири, перебирая светящиеся семена. — Ты не икран, ты просто синяя обезьянка. Найла лазает тише тебя, хотя у неё за спиной железная банка. ​Ло’ак спрыгнул на мох, надув губы. — Найла классная. Она показала мне, как делать «человеческие» узлы. Они крепкие! Мама просто злится, потому что Найла не умеет шипеть. ​ Нетейам подошел к ним, его лицо было серьезным. — Мама права в одном, — сказал он тихо. — Маски — это тень. Но Найла... она не хочет быть тенью. Она хочет быть светом. Мы должны помочь им. Завтра, у ручья. Мы покажем ей то, что не видит стекло. ​ В сердце стерильности ​На базе ночь пахла иначе. Здесь не было запаха влажного мха и ночных цветов. Здесь пахло жженой изоляцией, антисептиком и переработанным углекислым газом. ​Найла сидела на полу в жилом отсеке, прислонившись спиной к холодной стальной стене. Гул генераторов был постоянным фоном, заменяющим ей дыхание леса. Она смотрела на свои руки — бледные, тонкие, такие не похожие на сильные руки Кири. ​— Паук? — позвала она в тишине. ​Паук лежал на кровати, закинув руки за голову. Он рисовал в планшете икрана, но линии выходили дергаными. — Чего тебе? ​— Нейтири... она никогда нас не примет, — Найла опустила голову на колени. — Я видела, как она сжала лук, когда я подошла к Ло’аку. Мы для неё — монстры, Паук. Маленькие монстры в стеклянных клетках. ​Паук сел, его глаза блеснули в тусклом свете лампы. — Она воин, Найла. Её работа — ненавидеть тех, кто сверху. Но мы не сверху. Мы — здесь, внизу, в самой грязи, вместе с ними. Мы докажем. Мы станем На’ви больше, чем сами На’ви. Ты видела, как Нетейам смотрел на твою маску? Ему было жаль. Не презирал, а жалел. Это начало. ​— Я не хочу жалости, Паук. Я хочу... — Найла запнулась. Она хотела сорвать маску. Хотела сделать вдох так глубоко, чтобы легкие разорвались от кислорода и запаха Пандоры. — Я хочу быть своей. ​— Будешь, — твердо сказал Паук. — Завтра мы идем к ручью. Я стащил у Норма новые фильтры, они тише работают. Мы пойдем дальше, к пещерам. Там лес поет по-другому. Идешь? ​ Найла подняла маску с пола. Пластик отразил её лицо — усталое, с темными кругами под глазами. Она провела пальцем по визору, стирая невидимую пыль. — Иду. Я хочу слышать, как он поет. Даже через это чертово стекло. ​Она легла спать, и ей снилось, что стекло тает, превращаясь в теплую воду, и она делает свой первый настоящий вдох — горький, сладкий и бесконечный, как сама Пандора.