Ближе, чем разрешено

Найле было одиннадцать. Для человеческого ребенка на Земле это возраст первых серьезных секретов, но на Пандоре это был возраст выживания. Маска давно стала её второй кожей, срослась с лицом настолько, что Найла иногда забывала о её существовании, пока холодный пластик не стукался о край кружки с синтетическим соком. Пять лет тайных вылазок отточили её навыки до автоматизма: фильтры шипели ровно, как размеренное дыхание спящего зверя; ремешки, когда-то натиравшие виски до крови, теперь лежали плотно и привычно. Она научилась протирать запотевший визор краем майки в одно неуловимое движение, даже на бегу, не сбивая темпа. ​Баллон за спиной с годами стал казаться легче, хотя его объем только увеличился. Его вес стал частью её походки, её центра тяжести. Но ненависть к этому устройству не угасала, она лишь трансформировалась в глухую, привычную боль. Каждое утро в тусклом, исцарапанном зеркале технического коридора базы Найла видела барьер. Прозрачный купол, отделяющий её от живого, пульсирующего мира. Паук часто подшучивал, похлопывая её по плечу: «Привыкнешь, Нэй, я же привык к своим дредам». Но для неё маска оставалась «спасительными кандалами». Лес звал её каждым шорохом, каждым прикосновением мягкого мха к босым ступням, шепотом лиан, что склонялись навстречу, словно узнавая свою... а стекло будто бесстрастно отвечало: «Не твоё. Пока еще не твоё». ​Побег в изумрудный рассвет ​— Сегодня идем дальше обычного. Самый дальний заход, — прошептал Паук у шлюза №4. ​В предрассветной тишине база казалась вымершим чудовищем. Гул генераторов затихал, переходя в экономный режим, а первые лучи Полифемуса уже окрашивали иллюминаторы в золото и пурпур. Пауку тоже было одиннадцать, но его тело уже начало превращаться в тело подростка: он вытянулся, плечи налились мускулами от бесконечного лазанья по скалам и игр с Ло’аком. Его дреды отросли до лопаток, в них запутались бусины и мелкие перья лесных птиц. Глаза горели прежним, лихорадочным азартом исследователя, который не знает страха. ​Они знали расписание охраны лучше, чем таблицу Менделеева: смена караула в 5:30, слепые зоны камер у восточного сектора сразу после ночного дождя (объективы часто запотевали), секретная тропа через болотце, где вода мгновенно смывает отпечатки ног. Существовало их личное незыблемое правило: «цепочка» — идти след в след, ветки отводить молча, молодые побеги не ломать, чтобы не оставлять «подписей». Норм в прошлый раз был вне себя от ярости: «Еще раз поймаю — вживлю трекеры под кожу». Но они ускользали снова и снова, как споры атокирина, подхваченные ночным бризом. Сегодня их целью была заветная поляна за дальним ручьем, где глоуорбы светятся даже днем, и где теплилась слабая надежда на «встречу». ​Ритм чужого дома ​Найла шла первой. Это было её право и её ответственность. Пять лет в лесу научили её читать ритм Пандоры лучше, чем медицинские сканеры Макса. Она чувствовала пульс корней под землей — тяжелое, размеренное сердцебиение планеты. Она улавливала малейшую вибрацию листьев перед тем, как налетит порыв ветра, и слышала предупреждающий шорох в густом подлеске за сотню метров. Маска безжалостно глушила звуки, превращая их в плоское эхо внутри пластикового пузыря, а фильтры шипели монотонно. Но Найла научилась чувствовать лес кожей: пальцы на стволах деревьев улавливали тепло живой коры, ветер на обнаженных плечах нес обрывки запахов — сладкий нектар хупаров, резкий мускус влажной земли. ​Пандора стала для них знакомой, но так и не стала безопасной. Воздух всё еще был готов выжечь их легкие, гравитация требовала иного напряжения мышц, чем в стерильных залах базы. Они углубились в чащу: мимо поляны, где облака спор осыпали их плечи фосфоресцирующей пылью, оставляя на коже мерцающие узоры; через владения «зубастых» кустов, которые клацали пастями на каждое движение. Воздух становился густым и липким от пыльцы хупаров, она оседала на визоре розовой дымкой, которую приходилось постоянно стирать. ​Ритм леса сегодня сбивался. Птицы в кронах кричали реже, тревожнее. Ветер вдруг принес чужой, мощный мускусный запах, а гигантские лианы над головой шевелились без видимой причины. Лес чуял гостей. ​— Слышишь? — Найла замерла, прижавшись к поваленному стволу, поросшему каскадами светящихся грибов. ​Паук мгновенно присел за кустом с огромными сердцевидными листьями. Его рука инстинктивно легла на рукоять ножа, спрятанного в рюкзаке. Голоса. Это не были резкие крики солдат. Это были низкие, гортанные, мелодичные звуки с длинными паузами для жестов хвоста и характерных щелчков. На’ви. Совсем рядом журчал ручей — узкая лента прозрачной воды с гладким каменистым дном, окруженная исполинскими папоротниками. ​Они раздвинули плотные листья осторожно, стараясь не издать ни звука. Семья Джейка Салли была на привале, взрослые охотились где-то выше по склону, оставив детей под присмотром старшего. Нетейаму было десять. Его косички были заплетены идеально ровно, в них красовались новые бусины. На поясе висел короткий нож, плечи были расправлены с достоинством воина, но в глазах всё еще светилось детское тепло. ​Кири и Ло’аку по девять. Кири сидела на плоском прибрежном камне, погруженная в свои мысли. Её пальцы с какой-то мистической грацией перебирали пучки ароматных трав, а хвост лениво вычерчивал круги на воде, создавая светящуюся рябь. Ло’ак же был воплощением хаоса: он плескался на мелководье, пытаясь поймать «светящихся рыбок» голыми руками. Лазурная чешуя рыб переливалась в брызгах воды, Ло’ак смеялся, и этот смех казался Найле самым чистым звуком на всей планете. ​Ло’ак первым заметил движение в кустах. Его уши дернулись, он радостно замахал руками: — Паук! Найла! Наконец-то! Идите сюда быстрее, смотрите — рыба мигает в ладонях, как хупар! Сегодня я поймаю ту, что сияет красным! ​Кири подняла голову и улыбнулась. Её взгляд всегда казался Найле слишком глубоким, видящим сквозь маску и плоть. Она сделала жест приглашения — коснулась пальцами груди и указала на мягкий мох рядом с собой. ​Нетейам же сделал шаг вперед, инстинктивно закрывая младших. Его плечи напряглись, взгляд стал строгим, копирующим отцовский. — Вы не должны быть так далеко от «железной коробки», — сказал он серьезно. Его голос уже терял детскую звонкость, в нем проступал командный тон Джейка. — Это опасно. Мама запретила нам спускаться к этой заводи после того, как здесь видели следы Танатора. ​Паук фыркнул, бесцеремонно выходя из укрытия и плюхаясь на переплетенные корни у самой воды. — А вы не должны быть так близко к нашей базе, Нет. Это нейтральная территория, помнишь? Мы просто гуляем. У вас привал, у нас разведка. Мир? ​Найла молчала. Она подошла к воде, глядя на свое отражение — искаженное пластиком и трубками лицо на фоне небесной чистоты ручья. Кири протянула ей ладонь, на которой лежал ярко-синий цветок, пульсирующий теплом. ​— Ты пришла, — тихо сказала Кири, и её хвост мягко коснулся щиколотки Найлы, посылая по телу девочки волну странного, успокаивающего спокойствия. — Ты снова за стеклом, Найла. Но я слышу, как твое сердце бьется громче, чем шумят твои фильтры. ​Найла присела рядом, чувствуя, как напряжение последних километров уходит. Здесь, рядом с этими синими детьми, маска казалась чуть менее тяжелой, а барьер — чуть более прозрачным. Они были разными мирами, разделенными химией атмосферы, но объединенными чем-то, что было гораздо древнее любого пластика.> 𝓐𝓷𝓪𝓼𝓽𝓪𝓼𝓲𝓪: — Ты снова за стеклом, Найла, — тихо сказала Кири, и её хвост мягко коснулся щиколотки девочки, посылая по телу странную, успокаивающую вибрацию. — Но я слышу, как твое сердце бьется громче, чем шумят твои фильтры. Ты пришла в лес, но лес всё еще не может войти в тебя. ​Найла коснулась пальцами светящихся лепестков. Они мгновенно свернулись, реагируя на чужака. В этот момент она остро почувствовала свою «инаковость». Ло’ак и Паук уже вовсю боролись на мелководье, поднимая каскады брызг, их смех смешивался в один звонкий поток. Нетейам стоял чуть поодаль, на высоком корне, не спуская глаз с чащи. Его бдительность была недетской, он словно впитывал в себя тревогу самого леса. ​И вдруг лес замолчал. ​Это не была тишина покоя. Это была тишина страха. Птицы разом сорвались с ветвей, превращаясь в пестрые пятна в вышине. Ло’ак замер с открытым ртом, его уши прижались к голове. ​Из густых зарослей папоротника, бесшумно, как сама тень, вышла Нейтири. ​Холод тени ​Она не шла — она скользила. Её высокая фигура, украшенная ожерельями из бусин и перьев, казалась воплощением первобытной мощи Пандоры. В руках она сжимала свой знаменитый лук, и хотя стрела не была наложена на тетиву, сама её поза излучала угрозу. Золотые глаза, острые, как у хищной птицы, мгновенно выхватили из пейзажа две чужеродные фигуры в масках. ​— Мама! — радостно крикнул Ло’ак, но тут же осекся, поймав её взгляд. ​Нейтири не ответила сыну. Она подошла к самой границе воды, и Найла почувствовала, как по спине пробежал холод. Даже через стекло маски она ощущала исходящую от женщины волну неприязни — густую, тяжелую, как смола. ​— Нетейам, — голос Нейтири был низким и резким, как щелчок хлыста. — Я говорила тебе не водить братьев и сестру к границам «железных людей». ​— Мы просто отдыхали, мама, — Нетейам спрыгнул с корня, опуская голову в знак уважения, но не отступая. — Они пришли сами. Они — друзья. ​Нейтири перевела взгляд на Паука, который медленно поднимался из воды, стряхивая капли с плеч. Его дерзкая улыбка увяла под её взором. Затем она посмотрела на Найлу. В этом взгляде не было ненависти к конкретной девочке — там была ненависть к виду, к машинам, к огню, который когда-то падал с небес. Для Нейтири пластик маски был не защитой ребенка, а символом тех, кто пришел разрушать. ​— Друзья? — Нейтири сделала шаг вперед, возвышаясь над Найлой. — Лес не знает друзей, которые носят на лицах ложь. Вы пахнете металлом и мертвым воздухом. Вы приносите с собой шум машин, даже когда молчите. ​Найла сжалась, её дыхание стало частым, фильтр маски протестующе свистнул. Паук хотел что-то сказать, его челюсть упрямо выдвинулась вперед, но Джейк, вышедший следом за женой из чащи, положил руку ему на плечо. Салли выглядел усталым. Его синее тело было покрыто грязью и соком растений после охоты, но в глазах светилась мудрость человека, знающего оба мира. ​— Нейтири, — мягко произнес он, глядя на жену. — Это просто дети. Они не выбирали, где родиться. ​— Они — семена тех, кто сжег Древо-Дом, Джейк, — она не отвела взгляда от Найлы. — Ты позволяешь им прорастать рядом с нашими детьми. Ты думаешь, это сделает их На’ви? Нет. Это сделает наших детей похожими на людей. Они привыкают к запаху смерти. ​Ло’ак и Кири подошли к Найле, словно пытаясь закрыть её собой от гнева матери. Кири взяла Найлу за руку, и это маленькое касание было самым смелым поступком в этот день. ​— Уходите, — приказала Нейтири, указывая луком в сторону базы. — Сегодня лес закрыт для вас. Не возвращайтесь к этому ручью. Лес помнит пепел, и я не позволю ему забыть. ​Джейк вздохнул, его взгляд встретился со взглядом Паука. В нем было сочувствие, но и твердость вождя, который не может допустить раскола в собственном доме. — Вам лучше идти, ребята. Норм, наверное, уже ищет вас по всей базе. Идите. ​Найла поднялась, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы, она посмотрела на Кири, на оранжевый цветок, который всё еще сжимала в руке. ​— Спасибо за цветок, — прошептала она, зная, что Нейтири её не слышит или не хочет слышать. ​Они уходили быстро, не оглядываясь. За спиной Найла слышала тихий, но напряженный спор родителей Салли и плеск воды — Ло’ак расстроено пинал камни. ​Когда база показалась на горизонте своим уродливым стальным силуэтом, Найла остановилась. Она посмотрела на цветок в своей руке. Вдали от ручья, без света Кири и дыхания Пандоры, его лепестки побледнели и начали вянуть. Через десять минут в шлюзе он станет просто сухим комочком мусора. ​— Она никогда нас не примет, Паук, — сказала Найла, глядя на массивные ворота базы. — Мы для неё всегда будем теми кто сломал жизнь народа. ​Паук фыркнул, его глаза снова стали жесткими. — Мне плевать, что она думает. Джейк на нашей стороне. Мы вернемся к ручью, Нэй. Просто в следующий раз будем еще тише. ​Они шагнули в шлюз. Двери с лязгом закрылись, отсекая шум леса. Зашипели дезинфекторы, смывая с их кожи пыльцу и запах свободы, заменяя их стерильной вонью лаборатории. Найла сняла маску и впервые за три часа вдохнула сухой, безвкусный воздух базы. Он был безопасным. Но он казался ей мертвым.