Возвращение госпожи.

Ворота поместья Фантомхайв, тяжелые и узорчатые, медленно раскрылись, пропуская экипаж. Колеса мягко шуршали по гравию подъездной аллеи, и знакомый до боли силуэт особняка вырастал перед глазами, темный и величественный на фоне вечернего неба. Последние пять лет госпожа Виктория провела в поместье Мидфорд, впитывая благородные манеры и традиции дома своей бабушки. Это было тихое, спокойное время, полное уроков этикета, верховой езды и изучения языков, фихтования. Но оно было омрачено трауром. Сначала ушел отец — Сиэль Фантомхайв, чья смерть была окутана тайной и слухами, которые леди Мидфорд строго-настрого запретила обсуждать в своем доме. А вскоре, не выдержав разлуки с мужем, угасла и Лиззи, оставив дочери лишь фамильные драгоценности да тоску в глазах. Теперь, когда траур закончился, Виктория, ставшая полноправной хозяйкой титула и земель, решила вернуться в родовое гнездо. Дворецкий, безупречный, как и прежде, в своем черном фраке, уже встречал её у парадного входа. Он помог ей выйти из экипажа, его длинные пальцы едва коснулись её ладони — ритуал, неизменный годами. Его губы тронула легкая, едва уловимая улыбка, а карминовые глаза с привычным интересом скользнули по фигуре молодой госпожи. Она прошла в дом. Всё было на своих местах: начищенная люстра в холле, знакомая лестница, портреты предков. Но её целью была Синяя гостиная. Там, где отец всегда принимал важных гостей и где, по слухам, принимал самые важные решения. Виктория толкнула дверь. В гостиной уже горел камин, создавая уют, но хозяйка не стала садиться на диван или в кресла для гостей. Она прошла к самому сердцу комнаты — к креслу Сиэля. Тяжелая обивка, высокая спинка. Она опустилась в него с той самой ленивой грацией, которую так часто ловила в движениях отца. Правую ногу она изящно закинула на левую, поправляя тяжелую синюю юбку. Складки платья легли идеальными волнами, а когда её рука коснулась подлокотника, на большом пальце блеснуло массивное кольцо. Синий камень, оправленный в серебро, — кольцо графа Фантомхайва, которое она взяла себе на память в день его похорон. Теперь оно сжимало её тонкий палец, словно символ власти, перешедшей по крови. В гостиную бесшумно скользнул Себастьян. В руках он держал серебряный поднос с чайным сервизом тончайшего фарфора. Движения его были отточены до совершенства, пока он расставлял чашки, наливал чай, источающий аромат бергамота. Он действовал так, словно последние пять лет не были и дня. Закончив, дворецкий замер в полушаге от её кресла, сложив руки за спиной, готовый к докладу. Виктория медленно поднесла чашку к губам, сделав глоток. Чай был идеален, как всегда. Опустив чашку на блюдце, она подняла на него глаза — синий лед встретился с алым пламенем. — На самом деле я даже удивлена, что ты до сих пор здесь, — её голос, чистый и холодный, с нотками той самой надменности, что была свойственна её отцу, нарушил тишину. — Разве контракт не исполнен? Ты получил душу отца. Или ты ждешь и мою душу? Себастьян склонил голову в легком поклоне, его улыбка стала чуть шире, но в ней не было и тени подобострастия. Только вежливость и безупречная игра. — Леди Виктория, ваш приезд — большая честь для этого дома. Позвольте начать с отчета. За время вашего отсутствия поместье содержалось в идеальном порядке. Финансовые дела, согласно завещанию вашего отца, велись под надзором нотариуса и при моем скромном содействии. Урожай в теплицах, за которыми традиционно следит господин Танака, превосходен. Финни с любовью ухаживал за розами в саду — они цветут особенно пышно этим летом. Бард и Мейлин… — он позволил себе едва заметную паузу, — исправно несли службу, насколько это в их силах. Дом ждал возвращения своей истинной хозяйки. Он сделал шаг ближе, его взгляд на мгновение задержался на кольце, сжимающем её палец. — Что касается вашего вопроса… — его голос понизился, став вкрадчивым, как мурлыканье сытого кота. — Контракт с вашим отцом был исполнен в полном объеме. Я получил то, что было мне обещано. Однако… — он склонил голову к плечу, разглядывая её с неподдельным интересом. — Дом Фантомхайв всегда был для меня… особенным местом. Здесь я служил долгие годы. И покинуть его, оставив без присмотра, было бы… непрофессионально. К тому же, — его глаза блеснули, — наблюдать за тем, как растет и расцветает молодая госпожа, унаследовавшая не только титул, но и повадки своего отца, — занятие поистине увлекательное. Он замолчал, ожидая её реакции. В камине весело трещали дрова, а в тишине гостиной повис невысказанный вопрос: был ли это просто интерес демона-дворецкого к занимательному спектаклю, или же его алчный взор вновь обратился к душе, носящей фамилию Фантомхайв? Тишина в Синей гостиной стала тягучей, как мед. Виктория не спешила отвечать. Она позволила его словам повиснуть в воздухе, наслаждаясь моментом — точно так же, как это делал отец, когда хотел поставить собеседника на место. Её пальцы, украшенные фамильным кольцом, медленно поглаживали подлокотник кресла. Синие глаза, холодные и ясные, не отрываясь смотрели на дворецкого. — Значит, ты тут для интереса? — её голос прозвучал тихо, но в этой тишине каждое слово падало, как тяжелый камень в гладь пруда. — Просто любопытство? Она чуть наклонила голову, свет камина скользнул по её блондинистым локонам, рассыпанным по плечам. В этом жесте, в этой ленивой, опасной грации проступил призрак Сиэля Фантомхайва — тот самый изгиб шеи, тот самый прищур, с которым он когда-то выслушивал доклады своего демона-дворецкого. — Хочешь поиграть со мной в кошки-мышки? — Виктория позволила себе легкую, почти незаметную улыбку. Уголки её губ дрогнули, но глаза остались ледяными. — Только учти, Себастьян. Я выросла не в тепличных условиях. Леди Мидфорд воспитывала меня в строгости, но рассказы о тебе и об отце… — она сделала паузу, — о них я слышала достаточно. И делала выводы. Она поднялась с кресла. Плавно, как поднимается вода в прилив. Синяя юбка тяжелой волной качнулась у ног. Виктория сделала шаг к камину, встала к нему спиной, чтобы свет падал на неё, а лицо оставалось в игре теней. Идеальный прием — отец пользовался им постоянно. — Так скажи мне, дворецкий, — теперь она снова смотрела на него в упор, и в её голосе зазвенела сталь, унаследованная от матери, та самая сталь, что позволяла Лиззи Мидфорд выходить на дуэль чести. — Кто в этой игре кошка, а кто — мышь? И не надоело ли тебе ловить одну и ту же добычу? Фантомхайвы — упрямый род. Мы не сдаемся просто так. В гостиной повисло напряжение, готовое лопнуть в любую секунду. Где-то в коридоре послышалась возня — наверняка Бард и Мейлин подслушивали, не в силах совладать с любопытством. Танака наверняка уже заварил новый чай в своей комнате, ожидая, чем закончится эта первая битва характеров. Себастьян стоял неподвижно, но в его глазах мелькнуло нечто — не удивление, скорее восхищение. Как у коллекционера, нашедшего редкий экземпляр. — Леди Виктория, — его голос сочился медом, но под ним угадывалась сталь, тоньше и опаснее человеческой. — Вы, безусловно, правы в одном: Фантомхайвы — род упрямый. И наблюдать за тем, как это упрямство передается через кровь, — истинное наслаждение. Он сделал шаг вперед, сокращая расстояние, но сохраняя почтительную дистанцию — ровно настолько, чтобы не нарушить границ, но дать почувствовать свое присутствие. — Что касается игры… — его губы растянулись в ту самую улыбку, от которой у недоброжелателей дома Фантомхайв когда-то стыла кровь. — Я всего лишь слуга. Моя роль — подавать чай, следить за порядком в доме и… — он слегка склонил голову, — наблюдать за тем, как расцветает молодая хозяйка. А кошки, мыши… — он позволил себе легкую паузу, — в этой аналогии я бы предложил иную роль. Скорее, роль садовника, который с интересом следит за редким цветком. Не правда ли, более поэтично? В его голосе не было угрозы. Но было обещание — обещание долгой, сложной игры, в которой правила пишутся по ходу действия. Виктория стояла у камина, наслаждаясь произведенным эффектом. Его слова о "садовнике и редком цветке" ещё витали в воздухе, когда она резко вскинула руку, останавливая его красноречие. — Позови остальных, — приказала она тоном, не терпящим возражений. В её голосе звенели нотки, которые Сиэль использовал, отдавая приказы на поле боя. Себастьян замер на долю секунды — недостаточно, чтобы кто-то из смертных заметил, но Виктория, воспитанная на рассказах о демоне-дворецком, уловила это микроколебание идеально выстроенной маски. — Как пожелаете, молодая госпожа, — он склонил голову и бесшумно исчез за дверью, словно растворился в тенях. Виктория осталась одна. Она провела пальцем по каминной полке, смахивая несуществующую пыль. Всё безупречно. Себастьян не позволял себе расслабляться даже после смерти хозяина. Интересно... Что движет демоном, который остаётся служить в доме, где контракт уже исполнен? Действительно любопытство? Или нечто большее? Дверь открылась, впуская процессию. Первым вошёл Танака — сгорбленный годами японец с мудрыми глазами и неизменной лысиной, обрамлённой седыми прядями по бокам. Он нёс поднос с чайником и чашками, явно решив, что разговор потребует свежего чая. Его кимоно было безупречно, а движения, несмотря на возраст, оставались точными и выверенными. За ним, чуть ли не спотыкаясь на пороге, ввалился Финиан. Светловолосый, зеленоглазый, он выглядел точно ребёнок, хотя ему уже исполнилось шестнадцать. Его огромные глаза расширились ещё больше при виде молодой госпожи, и он тут же начал теребить край своей рубашки, пачкая её землёй из-под ногтей. — Г-госпожа Виктория! — выдохнул он с таким восторгом, будто увидел привидение. — Вы вернулись! Я так скучал! Я всё лето ухаживал за розами, они такие красивые, правда-правда! Я старался! Следом, царственно и одновременно неуклюже, вошла Мейлин. Двадцать восемь лет, рыжие волосы, собранные в хвост, очки, которые она то и дело поправляла, и форма горничной, сидящая на ней безупречно. Но Виктория знала правду — за этим хрупким фасадом скрывался один из лучших убийц, которых когда-либо знал Лондон. Мейлин сделала идеальный книксен, но её руки чуть дрогнули — она явно волновалась. — Молодая госпожа, — её голос прозвучал тонко, почти пискляво. — Добро пожаловать домой! Я... я так переживала, вдруг платье не той кружевной оборкой погладила, но Себастьян сказал, что всё идеально, а он редко хвалит, знаете ли... Последним, громко топая, ввалился Бард. Тридцать девять лет, вечно растрёпанные светлые волосы, развязанный галстук и запах жжёного сахара, который, кажется, въелся в его форму повара навечно. Он широко улыбнулся, ничуть не смущаясь своего вида. — О! Малышка Викки вернулась! — гаркнул он так, будто они виделись вчера. — Я как раз экспериментировал с новым рецептом пудинга! Хочешь попробовать? Ну, или как обычно, Себастьян скажет, что это несъедобно, но я же стараюсь! Себастьян вошёл последним и встал чуть поодаль, заняв свою привычную позицию — наблюдать и контролировать. Виктория молчала. Она медленно оторвалась от камина и начала движение. Каблуки её туфель выстукивали ровный, неторопливый ритм по паркету. *Цок. Цок. Цок.* Первым под её взглядом оказался Финиан. Она прошла мимо него, словно не замечая, но он всё равно съёжился, чувствуя на себе этот странный, изучающий взгляд. Её глаза — синие, холодные, с лёгким прищуром — скользнули по его фигуре сверху вниз. Светлые вихры, зелёные глаза, детская непосредственность, руки, вечно в земле... Идеально. *Цок. Цок.* Мейлин. Виктория обошла горничную по кругу, и та замерла, боясь дышать. Синее платье молодой господы мелькнуло перед глазами Мейлин, запах духов — тонкий, дорогой, совсем не тот одеколон, которым пользовалась Лиззи. Рыжие волосы, очки, безупречный книксен и скрытая под ним смертоносная грация. Виктория заметила, как напряглись плечи Мейлин — профессиональная привычка убийцы. *Цок. Цок.* Бард. Он, в отличие от остальных, не смутился, а, наоборот, расправил плечи. Виктория окинула взглядом его помятый фрак, вечно взлохмаченные волосы, наглую улыбку. От него пахло кухней и табаком. Настоящий, живой, неотесанный. *Цок. Цок.* Танака. Старый японец встретил её взгляд с достоинством и лёгкой улыбкой. Он помнил её ещё младенцем на руках у Лиззи. Виктория чуть задержалась возле него, и старик поклонился чуть ниже — знак уважения к новой хозяйке. *Цок.* Себастьян. Она остановилась прямо напротив него. Их разделял лишь шаг. Карминовые глаза смотрели на неё сверху вниз с привычной маской безупречной почтительности. Но Виктория знала — там, за этой маской, кипит адское пламя. Она встретила его взгляд, не отводя глаз, и прищурилась точь-в-точь как отец, когда принимал важное решение. Тишина стала невыносимой. И вдруг — *хлоп!* Виктория резко хлопнула в ладоши, и звук этот эхом разнёсся по гостиной, заставив Финиана подпрыгнуть на месте, а Мейлин вздрогнуть. — Решено, — объявила она, и на её губах расцвела улыбка. Та самая — сиэльевская, опасная, предвкушающая. — Я хочу сыграть с вами в дочки-матери. Тишина стала абсолютной. Финиан замер с открытым ртом. Мейлин поправила очки, думая, что ослышалась. Бард перестал улыбаться и уставился на молодую госпожу так, будто она отрастила вторую голову. Даже невозмутимый Танака чуть приподнял бровь — единственный жест удивления, который он мог себе позволить. — Простите? — голос Себастьяна прозвучал ровно, но в нём впервые за весь вечер мелькнула тень неуверенности. Он даже переспросил, чего никогда не делал: — Прошу прощения, молодая госпожа. Я не ослышался? Вы сказали... дочки-матери? — Именно, — Виктория грациозно развернулась и направилась обратно к креслу отца. Она опустилась в него, снова закинула ногу на ногу, и кольцо с синим камнем сверкнуло в свете камина. — Правила просты. Я раздам роли, и вы будете их играть. Она обвела взглядом присутствующих. Финиан всё ещё хлопал глазами, Мейлин нервно теребила кружевной фартук, Бард почесал затылок, Танака сохранял каменное спокойствие, и только Себастьян... Себастьян смотрел на неё с новым, неподдельным интересом, смешанным с чем-то, отдалённо напоминающим тревогу. — Я, естественно, мама, — Виктория поправила складку на платье. — Себастьян и Финиан — мои сыновья. — ЧТО? — вырвалось у Финиана, но он тут же зажал рот руками. — Танака, — продолжила Виктория, не обращая внимания, — дедушка для Себастьяна и Финиана. Так же он является отцом Барда и моего покойного мужа. Танака моргнул. Два раза. Это был максимум эмоций, который старый японец позволял себе в кризисных ситуациях. — Бард, — Виктория перевела взгляд на повара, — ты брат моего мужа, сын Танаки и, соответственно, дядя для Себастьяна и Финиана. Бард открыл рот, закрыл, снова открыл. Издал какой-то неопределённый звук. — Мейлин, — голос Виктории стал мягче, но в глазах плясали черти, — ты жена Барда, моя кузина, тётя для Себастьяна и Финиана. Мейлин пискнула. Буквально. Короткий, удивлённый писк, который она тут же подавила, закашлявшись. Виктория откинулась на спинку кресла, наслаждаясь произведённым эффектом. Её пальцы, украшенные отцовским кольцом, медленно барабанили по подлокотнику. — Вопросы? — ЕСТЬ! — Бард, придя в себя, выпалил первым: — А пудинг я в этой семейной драме буду готовить? Потому что если я теперь дядя, то имею право на экспериментальные рецепты! — Бард, не время! — шикнула на него Мейлин, краснея до корней волос. — Мы... мы теперь женаты?! То есть, я хотела сказать... — она поправила очки, сбиваясь. Финиан поднял руку, как примерный школьник: — Госпожа... То есть... мама? А можно я буду не просто сыном, а сыном, который помогает в саду? Потому что я люблю розы, и если я перестану за ними ухаживать, они завянут, а я не хочу, чтобы они завяли, они такие красивые... Танака молчал. Он просто смотрел на Викторию с едва заметным одобрением в глазах. Старый слуга явно оценил характер молодой хозяйки. И только Себастьян стоял неподвижно. Его улыбка застыла, но в глазах полыхнуло алое пламя. — Леди Виктория, — его голос упал до бархатного, опасного шёпота. — Позвольте уточнить. Вы предлагаете мне, существу, чей возраст исчисляется тысячелетиями, называть вас... матерью? Он сделал шаг вперёд. Всего один шаг, но воздух в гостиной будто сгустился. — Я служил вашему отцу. Я уважаю ваше положение как хозяйки этого дома. Но эта игра... — он склонил голову, и в его голосе прорезались нотки, от которых у врагов Фантомхайва когда-то подкашивались колени. — Вы действительно полагаете, что я стану участвовать в подобном фарсе? Называть смертную матерью? В гостиной повисла тишина. Напряжение можно было резать ножом. Виктория медленно поднялась с кресла. Она подошла к Себастьяну вплотную — так близко, что могла бы коснуться его груди рукой. Запрокинув голову, чтобы видеть его глаза, она улыбнулась той самой улыбкой, которую так хорошо помнил демон — улыбкой Сиэля Фантомхайва, никогда не отступавшего перед лицом тьмы. — Ах, Себастьян, — её голос зазвенел сталью, обёрнутой в шёлк. — Тысячи лет, говоришь? А мой отец был всего лишь ребёнком, когда заключил с тобой контракт. И что же? Ты называл его господином. Служил ему. Подавал чай. Чистил его ботинки. — Она чуть приподняла бровь. — Так в чём проблема? Роль поменялась, а суть осталась той же. Ты — слуга в доме Фантомхайв. А я — твоя хозяйка. Она развернулась и направилась обратно к креслу, бросив через плечо: — Или ты боишься, что называя меня матерью, ты признаешь надо мной какую-то власть? Расслабься, демон. Это просто игра. — Она опустилась в кресло и посмотрела на него с прищуром. — А ты любишь играть. Не так ли? Тишина. Финиан затаил дыхание. Мейлин вцепилась в подол фартука. Бард перестал дышать. Даже Танака замер, наблюдая за этой дуэлью взглядов. Себастьян смотрел на неё долго. Очень долго. А затем — о чудо — уголок его губ дрогнул. Чуть-чуть. Совсем незаметно для непосвящённых. Но Виктория, дочь Сиэля, заметила. — Как скажете... — пауза повисла в воздухе, — ...матушка. Это слово повисло в воздухе, словно капля яда в чистой воде. Себастьян произнес его с такой идеальной, выверенной интонацией, что любой посторонний принял бы это за чистую монету. Но Виктория видела то, что было скрыто за маской безупречной почтительности — едва заметное напряжение в линии плеч, микроскопическую заминку перед словом, слишком идеальный поклон. — Матушка, — повторил он, и в этом звуке не было ни капли тепла, только ледяная вежливость, которой он накрывался, как плащом. Виктория чуть приподняла бровь, разворачиваясь в кресле. Синий камень на её пальце поймал отблеск камина. — Мама, — поправила она мягко, но с той стальной ноткой, что не терпела возражений. — Без церемоний, Себастьян. В этой семье мы все свои. Карминовые глаза полыхнули — всего на мгновение, но Виктория успела увидеть в них отблеск адского пламени. Демон боролся с собой. Тысячи лет существования, бесчисленные души, поглощенные во тьме, и вот — стоять в гостиной и выслушивать указания от двадцатилетней девушки, как называть её по роли в детской игре. — Как пожелаете, госпожа, — ответил он, и это прозвучало как маленькая победа. Компромисс, на который он согласился. — Мама, — снова поправила Виктория, и в её глазах заплясали черти. Себастьян открыл рот. Закрыл. Снова открыл. — ...Мама, — выдохнул он так, будто это слово жгло ему губы. Финиан, не выдержав напряжения, хихикнул и тут же зажал рот обеими руками. Мейлин пихнула его локтем, но сама едва сдерживала улыбку. Бард, забыв про субординацию, откровенно ржал в кулак, отвернувшись к окну. И только Танака оставался невозмутим. Старый японец сделал шаг вперед и поклонился — низко, с уважением, но в его глазах светилось что-то тёплое, почти отеческое. — Дочка, — произнес он тихо, и это слово прозвучало совершенно иначе, чем у Себастьяна. В нём была вековая мудрость, принятие и... нежность. — Ты очень похожа на отца. И на мать тоже. Хорошая кровь. Виктория моргнула, на мгновение потеряв свою идеальную маску холодной надменности. Тёплая волна прокатилась по груди — она не ожидала, что простая игра, задуманная как развлечение и способ проверить границы слуг, может вызвать такие искренние эмоции. — Спасибо, Танака-сан... — начала она, но осеклась, вспомнив правила. — То есть... папа? Старый дворецкий улыбнулся — редкость, которую можно было пересчитать по пальцам. Морщины собрались вокруг его глаз. — Можно просто отец, — сказал он мягко. — Я буду заботиться о тебе, как о своей дочери. Так и должно быть в семье. Бард, перестав ржать, шагнул вперед и хлопнул Танаку по плечу с такой силой, что старик качнулся. — Ну здорово, старик! Теперь ты мой папаша! — гаркнул он. — А это значит, что ты должен терпеть мои кулинарные эксперименты, потому что сыновья всегда достают своих отцов, верно? — Бард, — голос Танаки остался ровным, но в нём проскользнула едва уловимая усталость, — если ты ещё раз подожжешь кухню, я лишу тебя наследства. — Ай! — Бард схватился за сердце в притворном ужасе. — Отец меня проклял! Мейлин, воспользовавшись суматохой, подошла к Виктории и сделала неуклюжий книксен, от которого её очки чуть не слетели с носа. — Госпожа... то есть... кузина? — она покраснела до корней рыжих волос. — Я... я не знаю, как правильно. Мы теперь родственницы? Это так странно... но приятно! То есть, я хотела сказать, что всегда мечтала о сестре, но кузина тоже замечательно, и если вам нужно будет что-то по хозяйству, или погладить, или... — Мейлин, — Виктория мягко коснулась её руки, останавливая словесный поток. — Ты моя кузина. Мы можем быть на "ты". И да, мне будет приятно, если ты поможешь мне с гардеробом. Матери, — она сделала ударение на этом слове, — нужно выглядеть безупречно. Мейлин пискнула — на этот раз от счастья — и закивала так энергично, что очки всё-таки слетели. Финиан бросился их ловить, споткнулся о ковер и растянулся на полу, но очки поймал. Чудом. — Мама! — закричал он, поднимая очки над головой, как трофей. — Я спас! Я хороший сын? Виктория посмотрела на этого светловолосого, вечно перепачканного землей парня, который смотрел на неё с таким обожанием, будто она действительно была его матерью. И что-то дрогнуло в её сердце. Все эти годы в поместье Мидфорд были правильными, чопорными, но холодными. А здесь... здесь было безумно, шумно, нелепо. И тепло. — Ты замечательный сын, Финиан, — сказала она мягко. — А теперь встань с пола и отдай тёте очки. Финиан вскочил, сияя, как начищенный самовар, и протянул очки Мейлин. Та надела их, поправила форменное платье и вдруг, повинуясь порыву, чмокнула Финиана в макушку. — Спасибо, племянник, — сказала она и тут же залилась краской пуще прежнего. — Я племянник! — завопил Финиан в восторге. — Дядя Бард, вы слышали? Я племянник! — Слышал, мелкий, — Бард взъерошил ему волосы. — А теперь иди мой руки, а то от тебя землей пахнет. Не позорь семью перед матерью. Себастьян стоял в стороне от этой идиллической картины, как скала среди бушующего моря человеческих эмоций. Его лицо сохраняло безупречное выражение почтительности, но Виктория, наблюдавшая за ним краем глаза, видела, как подрагивает его идеально выбритая челюсть. Он подошёл к ней с подносом, на котором стояла новая чашка чая. — Ваш чай, госпожа, — произнёс он с идеальной интонацией. — Мама, — поправила Виктория, принимая чашку. — ...Мама, — выдавил Себастьян, и это слово прозвучало так, будто он давился косточкой от оливки. Виктория сделала глоток. Чай был безупречен, как всегда. — Знаешь, сынок, — сказала она задумчиво, — а тебе идёт роль почтительного отпрыска. У тебя отлично получается скрывать, как сильно тебя это бесит. Себастьян замер. Его пальцы, всё ещё держащие поднос, чуть побелели. — Я всего лишь слуга, выполняющий указания хозяйки, — ответил он ровно. — Мои личные чувства не имеют значения. — Вот тут ты неправ, — Виктория поставила чашку на блюдце с едва слышным звоном. — В этой семье чувства имеют значение. Мы теперь родственники. А родственники, — она посмотрела ему прямо в глаза, — должны доверять друг другу. Не так ли, Себастьян? Тишина. Долгая, тягучая. Карминовые глаза встретились с синими, и в этом взгляде было всё: тысячелетия одиночества, голод по душам, презрение к смертным и... что-то ещё. Что-то, чего Виктория не могла распознать. — Как скажете, — наконец произнёс он. — ...Мама. Последнее слово он выплюнул так, будто это был виноградная косточка, но Виктория довольно улыбнулась. — Умница, — похвалила она тоном, каким хвалят провинившихся, но исправившихся щенков. — А теперь иди, проверь, чем там занимаются твои брат и тётя с дядей. Кажется, Финиан снова пытается вырастить розу в чайнике. Себастьян развернулся и направился к остальным с грацией хищника, вынужденного играть роль домашнего кота. Но прежде чем отойти, он услышал её тихий, почти неслышный шепот: — Посмотрим, сколько ты продержишься, демон. Игра только начинается. Он не обернулся. Но его плечи на долю секунды напряглись — и это было лучшей наградой для молодой госпожи Фантомхайв.