1 Повешение

      

«終局宣告術» (Сю:кёку Сэнкоку-дзюцу) / Техника Окончательного Приговора

Высшая судебная техника главной ветви клана Асикаге, смерная казнь. Применяется по консенсусному решению Старейшин. Помечает цель печатью смертного приговора, приводящего к немедленной смерти. Не может быть отменена целью. Последнее задокументированное применение — 1948 год, по итогам Токийского процесса.

См. также: Клан Асикаге (главная ветвь); Совет Старейшин; Судопроизводство в магическом сообществе.

            

***

      Асикаге проснулась и потянулась рукой первым делом к шее, чтобы проверить, что на ней нет следов плетения от висельной веревки. Шея была гладкая, пальцы были холодные, одеяло было свернуто в мятую кучу.              Ей снилось, что ее повесили.              Потом она потянулась за телефоном. На экране высветилась стопка уведомлений и цифры, идентифицирующие без малого шесть утра. Будильник на шесть становился излишеством. Асикаге отключила будильник, поднялась с постели, нашла углы одеяла, встряхнула его над постелью и сложила на одну ее половину. Поправила простынь, натянув ее на углы — она выбилась из-за неспокойного сна — заправила одеяло, взбила подушки, застелила покрывало.              Умывание с рассматриванием в зеркало остатков усталости в глазах. Глазные капли, чтобы не сохли веки и чтобы тревожная ночь не отражалась на лице. Результаты торгов, завершившиеся в шесть, пока варятся яйца. Почта за завтраком. В половину восьмого — быстро прибрать кухню, выложить одежду, поговорить по телефону с коллегами о встрече в девять утра в переговорной Санто-Доминго на сорок втором этаже.              — Слушай, не беспокойся об этом, у тебя нет акцента, — говорил Гарри Уотербэк. — Я хочу, чтобы ты вела этих парней, ты лучше всех знаешь Токийскую биржу. Мы это уже обсуждали.              — Он уволил своего корейского консультанта.              — Поверь мне, это было не из-за акцента.              — Ты же сказал, у меня нет акцента.              Гарри посмеивался, говорил, что он встретит ее в офисе, если она беспокоится.              — Возьму тебе каппучино.              — У меня лактоза не усваивается.              — На английском это называется lactose intolerant, — подшучивал Гарри.              В восемь двадцать — у Гарри в кабинете обсуждать JD, обвалившуюся в Нью Йорке, но удержавшуюся в Гонконге, и вчерашнюю встречу партнеров.              — Если ты их подпишешь, в следующий раз пойдешь на партнерский ужин, — сказал Гарри. Асикаге сидела на диване с телефоном, просматривая новости. Показывала Гарри список американских тарифов, введенных прошлой ночью, Гарри качал головой.              В половину девятого — быстро встретиться с аналитиками, прежде чем в девять откроются торги в Лондоне. Ребята были бодренькие, хотя вчера новичок устраивал ужин в Акоко. Завершился он глубоко заполночь. Рассказывали, что наблюдали за первыми сделками в Токио и Гонконге. Асикаге слушала с улыбкой — сама всего три года назад пришла в компанию после MBA и с волосами дыбом искала место, которое ее не опозорит на приветственном ужине. Перекинулись планами на день. Эрика Уилсон пригласила на обед в половину третьего. Френк Риксон отчаянно просился на встречу планирования в одиннадцать — послушать взрослых. Майкл Челли безынтересно рассказывал про закрытые вчера позиции, которые подловил на безумном шорте, который она бы не одобрила, если бы знала, что он планирует такую сделку. Асикаге стоило рассказать, что у нее договоренность с Гарри насчет партнерского ужина вместо сплетни для поддержания командного духа, а потом поделиться ключевыми показателями по клиентам, но ей не дали говорить.              Было без десять девять, когда в стекло небольшой переговорки настойчиво постучали кулаком. Асикаге подняла глаза от экрана ноутбука. С ней к дверям обернулись и ребята.              За стеклом стояло четверо человек. И одно проклятье.              — Все, кыш-кыш-кыш, — сказала Асикаге. Вряд ли Эрика, Френк или Майкл (или все трое) не догадались, что решение было принято на ходу и повестка не исчерпана, но поднялись с кресел, сложили ноутбуки и столпились у двери. Гости их выпустили. Двое японцев, двое белых. Проклятье на плече одного из них имеет неприятный вид. Как минимум одного из гостей Асикаге знала. Он единственный среди всех был в камисимо с традиционном японском костюме.              — Давно не виделись, — он вошел, еще когда Френк забирал зарядное из розетки стола. Говорил по-японски. Его спутники позволили Френку выйти.              — Могли бы еще столько же не видеться, отец, — сказала Асикаге. Асикаге-младшая. Асикаге старший остановился во главе стола. — Говори быстро, у меня через десять минут встреча.              — Присядь, пожалуйста, и не торопи отца, — он говорил медленно. Указал ей ладонью на кресло, в котором она сидела прежде. Подобрал рукава кимоно. Мерил ее взглядом из-под густых бровей. Для своих лет он был недостаточно сед. Она бы предпочла, чтобы он постарел сильнее за эти годы. — Как тебя распустил запад.              Асикаге решила не отвечать, если отец уймет свои нравоучения. Осмотрела вошедших с ним людей. Один был в безвкусном костюме за сотню фунтов, у него под ухом виднелся прозрачный скрученный в пружинку провод, уходящий под воротник пиджака. Телохранитель. Телохранителем он приходился другому человеку, тоже в костюме, но этот отличался шелковым галстуком малинового цвета и отливающей белизной рубашки под пиджаком. Не тройка — это было бы слишком пижонски для политики, а кроме того Асикаге, кажется, и его лицо могла видеть. С пару лет назад, когда занималась визой. Это был японский консул в Лондоне. Наконец, третий, кроме этих двоих и ее отца, был в широких классических брюках зеленого цвета и фиолетовом пиджаке. Уставший, даже немного измученный маг стоял руки в брюки с крупной птицей — или ее подобием — на плече. Ее беспорядочные перья больше были похожи на сбитую шерсть. Птица уставилась неморгающими круглыми глазами на Асикаге. Ее владелец криво усмехнулся, заметив, что она различила духа.              — Ты возвращаешься в Токио. Тебе пора выполнять твою работу. Самолет вылетает в одиннадцать.              Это было верхом наглости. Асикаге усмехнулась и подошла к двери, ведущей из переговорной. Не было никакого смысла это дослушивать.              — Моя работа — биржа, клиенты, сделки и баснословные комиссии. Вряд ли ты приглашаешь меня для этого.              — Твоя работа — вынести приговор осужденному магу. Как и любая работа нашей семьи.              — Нет, — сказала она, налегла на ручку переговорной двери. Птица проворно потянулась ее клюнуть, но Асикаге вовремя убрала руку. Пригрозила пальцем ее владельцу. — Истреблю духа — кого будешь призывать?              — Не смей угрожать магией, которой я тебя научил, — отец поднялся со стула, когда она была намерена выйти. Консул поспешил их утихомерить. Он явно не видел духа, поэтому не вполне понимал, что происходит.              — Господа, не будем устраивать сцен.              Но ее отец отличался вспыльчивостью, и он вслед за ней поднял руку.              — Это родовая магия, меня ей никто не учил, — сказала она. Переходили на повышенные. Она бросила взгляд на мага с проклятым духом. Надо будет держать от него дистанцию, он наверняка вытащит что-то вроде нагинаты из своей треклятой птицы. Но неприятнее всего — магия отца. Не призыв, не оружие. — Она со мной с малолетства.              Отец держал ее как на мушке из пальцев. Касаясь большим пальцем кончика среднего, загибая указательный противоестественно против подвижности сустава. Асикаге не помнила его ключей. Дьявол.              — Родовую магию ты будешь использовать только для выполнения родовых обязательств, — произнес отец.              Ох, как хорошо в коридоре должно быть слышно этот скандал на японском. Асикаге рассмеялась. Она хотела верить, что эти разговоры остались в десятилетнем прошлом, когда ей не было шестнадцати лет и она клялась, что сдаст все чертовы родовые обязательства и будет жить нормальную жизнь.              А у нее были способности к нормальной жизни. Большие задатки.              — И какие на этот раз? — спросила она негромко. Отец почти обрадовался ее благоразумию.              — Совет постановил к исполнению казнь в связи с глубоким неповиновением.              — Есть полно магов, способных на заточение и убийство человека, — возразила она. Это была чистая правда, и казни совершались на ее памяти и без ее участия. Вообще, роль их семьи как палача давно канула в Лету. Возомжно, чуть позже Мейдзи или чуть раньше Первой мировой Войны. Немного напомнила о себе в конце сороковых, а с тех пор просто садила главу клана в Старейшины и, в целом, больше ничего.              Ей не прельщало сидеть среди стариков, когда мимо проходит жизнь.              Отец не отпускал ее с ключа для заклятья. Асикаге прикидывала, как вырубить призывателя и не убить консула. И не замазать стеклянные двери в крови. Это было самое тупое решение ситуации.              — Есть сложности с исполнением приговора. Нужна судебная магия. И техника Окончательного приговора. Которую я передал тебе.              Она начала понимать примерно в этот момент. В момент, когда отец выбрал эвфемизм. Потянуло в улыбку. Она даже расслабила пальцы.              — Ты ему проиграл, — сказала она. — Ты ему проиграл, да? — Отец молчал. Его пальцы как раз только напряглись, как будто даже задрожжали. Она это отлично помнила, как отец сдерживал злость. — Кто он?              — Годжо Сатору. Ты казнишь его.              Она на несколько секунд замолчала. Потрясающе знакомая фамилия. С каких пор Старейшины начали весить глав кланов? Предположим, дело в этом.              — Ну нет, я опаздываю на встречу. Сильнейший маг столетия меня убьет. Я не согласна.              — Современности. — Она перевела взгляд на призывателя. Он в первый раз вмешался в разговор. Тишина затянулась. Он пояснил, что поправляет ее. — Сильнейший маг. Не столетия. Современности.              И вот тогда началось. Они коротко переглянулись с отцом, и Асикаге пришлось сначала бросить заклятье в призывателя, потому что он затеял трюк со своей проклятой зверушкой. Отец швырнул в нее легонькую технику Арест, но Арест — это детский лепет, Асикаге успела его развеять. Развеивание Ареста как всегда заволокло переговорную комнату плотным дымом, паром или туманом, пеленой, застелившей видимость. Можно было кувырнуться через стул, напоровшись на него в слепоте.              Острый клюв духа клацнул прямо перед ее лицом, когда она попыталась развеять дымку, и она осталась плотным молоком. На нее задом влетел консул, растерявшийся от событий. Призраков и заклятий он не видит, но вот физические эффекты, которые они вызывают, никуда не денутся. Асикаге пихнула его к стулу, чтобы сел и не мешал ей, потому что на нее начинала действовать чья-то иллюзия, поднимавшая из тумана большие тени невиданных и необъяснимых бесформенных чудищ, как будто они и не в переговорной комнате на две дюжины человек, а бесконечном зале старого додзе. Из-за теней поднялась это облезшая птица-дух, волоча за собой свой хвост, и потом взмахом крыльев сдула туман и дымку. Круто спикировала на Асикаге, и когда она уничтожила духа простым Изгнанием, то услышала это слово.              — Сядь.              И она тут же начала искать глазами кресло. Нашла, развернула к себе сиденьем и села.              Туман действительно опал, призыватель стоял, удерживая у живота ладонь — через пальцы проступала на серой рубашке кровь. Дух его был изгнан. А вот отец указывал на нее через стол ключом, который она не забудет никогда — ключ техники Пристав.              — Знаешь, что? — отец был очень зол. Бледен. Медленно неслышно переступал по ковру, подходя к ней. — Пару поколений назад за такое непослушание били бамбуковой палкой и отправляли перебирать рис в темном сарае.              Она сидела, не в состоянии встать. Противиться велениям Пристава — невозможно. Но она знала, что ответить. Но отец сказал.              — Замолчи, — и она не смогла произнести и слова. — Я считал, что ты повзрослела и с тобой не придется как с маленькой. Но ты меня вынуждаешь. И если ты не согласишься исполнить этот чертов приговор, — он подошел к ее креслу близко и наклонился над ней. — Я прикажу тебе заключить Смертный Пакт. И ты все равно это сделаешь. Ясно?              — Ясно, — произнесла она.              — Вставай. Иди в машину. Ни с кем не говори. И скажи наконец, что рада меня видеть.              — Я рада тебя видеть, отец, — было ощущение, что нужно помыть язык с мылом. Когда выполняешь приказы техники Пристав, то потом болят все мышцы тела и кажется вся внутренняя система — все органы по отдельности и все целиком. Но хуже того было говорить то, что требует техника Пристава. Ощущалось, как сглатывать рвоту или как пережевывать песок.              — Посади ее в самолет. Я прилечу послезавтра, — велел он телохранителю консула. Консул покачал ему головой, чтобы выполнял. Сам он едва поднялся со стула. Его, видимо, не предупредили, что будет происходить. Ее подтащили под локоть и вывели из здания. Когда проходили мимо опен офиса, Эрика позвала ее:              — Куда ты, Сара! Тебя искал Гарри, на сорок втором уже заждались, — сказала она, но Асикаге не могла ничего ей сказать. Покачала головой, а ее спутник с тощим галстуком подтащил ее в сторону, чтобы она шла под другой его рукой и Эрике было неудобно с ней говорить. Они зашли в лифт прежде чем Эрика подумала пойти за ними.                     

***

      — Не видел, чтобы ты заплатил.              — А я и не заплатил. Я вообще преступник хоть куда.              Годжо не нужно было прикладывать усилия эмоционального интеллекта, чтобы представить, как Сацуки на него обернулась. Она его видела всего пару раз. Нанами устало выдохнул.              — Подождите минуту, я заплачу за этого кретина.              Самое смешное, что пихни бы его подружка Нанами, Годжо бы и увернуться не смог — только Бесконечность бы защитила. А вот от его подзатыльника Годжо увернулся заправски. Рассмеялся.              — Постереги его, ладно?              И Нанами ушел, доставая портмоне, чтобы заплатить за айсу-кенди. Фруктовый лед на палочке, что может быть вкуснее. Годжо избавил мороженое от упаковки. Ну а что его грязной душе оставалось, кроме разбоя и грабежа? Раз уж ему выписали смертную казнь, надо было хотя бы соответствовать. Нанами и так должен был понимать эту логику. Пугать его подружку Годжо не будет, во всяком случае пока. А фруктовый лед — это то что надо сегодня. Пускай уже и холодает.              — Я все время таскаю из супермаркетов зонты, — вдруг сказала Сацуки. Годжо повернулся к ней. Ему это ничего не дало, в ней не было ничего проклятого, и она была для него примерно равносильна прочей темноте повязки. Но он слепой, а не глухой, так что по крайней мере он понимал, где она.              — Зачем тебе столько зонтов?              — Я их теряю потом.              — Ну ты тоже, я погляжу, преступник хоть куда.              Она усмехнулась, вроде как, потом появился Нанами, они прошли с квартал, постояли в тени деревьев, пока Нанами курил, а Годжо избавлялся от фруктового льда. Потом наконец дошли до его машины. Он открыл Сацуки дверь.              — Подожди минуту.              — Мгм, — и Нанами закрыл дверь пассажирского, на которое она села.              Годжо ждал, что у Нанами есть ему сказать. Варианта было два — или нотация, или что-нибудь из колледжских сплетен. Но политика, в которую его как мага первого уровня несомненно должны были втянуть, Годжо не интересовала пока, так что он не дал ему начать:              — А как там мои зайчики?              — Нормально.              — Ты дал им там, в больнице, время? Мегуми давно следует уже научиться той технике, о которой он грезит.              — Нет, — ответил Нанами.              — Из тебя никудышный преподаватель.              Нанами было бы сложно этим оскорбить.              — На детях ни царапины, а мы закончили в шесть.              Годжо скривился. У Нанами появились обывательские радости, по крайней мере как-то обосновывающие теперь его стремление по возможности не работать. Ладно. Сацуки была хороша по-своему.              — Скука смертная, — пожал плечами Годжо. Нанами дал ему время, похоже, подумать о студентах, прежде чем гундеть про Старшейшин и Совет. Но в итоге все равно он не для светского разговора заставлял свою подружку ждать.              — Ты знаешь Асикаге?              — Старикашка из прошлого века. Конечно, знаю, — усмехнулся Годжо. Асикаге-старший, глава клана Асикаге, имел удовольствие перед Годжо кровоточить из всех мест, кроме причинного. Ну да это было еще с две недели назад. Годжо его оставил с наставлением его не трогать по возможности, и он пока что не подойдет на пушечный выстрел ни к Колледжу, ни к Старейшинам. Уговор пока работал. Асикаге-старший на него в общем-то не соглашался, но соблюдал. Вроде бы. Иначе бы Годжо не болтался по Токио без активированной техники, конечно.              Нанами его усмешки как и всегда немного нервировали.              — Асикаге-младшую.              Годжо промолчал немного дольше, чем следовало бы, и не успел ответить:              — Нет? Она будет исполнять приговор.              Нанами говорил так, будто Годжо это должно было волновать. Годжо принял безразличный вид. Помог холодок мороженого на губах и еще то, что с него начал течь сок. Глава клана был Асикаге старший, и он уже проиграл. Годжо надеялся, что на этом его встречи с этим кланом прекратятся.              — И это все, что они сделали за две недели?              — Я тебе одно хочу сказать. Я ее видел.              — Она хорошенькая?              — Не в моем вкусе. Она опасна. И она хочет закончить это быстрее и у нее есть мотивация это сделать.              — Тоже ненавидит сверхурочные? — спросил Годжо.              — Можно так сказать, — на удивление серьезно и спокойно ответил Нанами. — Просто чтобы ты знал, что происходит.              — Спасибо, Нанами, — сказал Годжо, собрав руки за спиной, чтобы вытянуть плечи. — Они не трогают Итадори?              — Нет пока.              — Ну вот и славно. — Нанами выдохнул дым сквозь зубы — долго так, медленно. Последняя затяжка, значит. И вслед за этим звук, как бычок отскочил вверх от крышки пепельницы и свалился в урну. — Не ссы, я не дамся.              — Я в тебе не сомневаюсь.              Годжо покачал головой и показал ему раскрытую ладонь вслед. Нанами пришлось обходить машину, чтобы сесть за руль. Машина завелась, они уехали. Годжо посмотрел им вслед, приподняв повязку. Свернули на светофоре. Годжо постоял еще с минуту, повернулся и, засунув руки в карманы, пошёл прочь. На ходу лучше соображается.              Асикаге — имперские исполнители приговора, и Годжо не знал, сможет ли противостоять их непреложным техникам — жутковатая, архаичная и жестокая магия. Настолько, что ее при его жизни и не использовали никогда. Но Асикаге-старший ими так и не воспользовался.              Теперь вопрос — подумал Годжо, остановившись перед Сибуйским переходом. Людей была тьма, и от асфальта отдавало жаром. На губах и языке оставался апельсиновый неестественный привкус фруктового льда и все еще подмораживало мозг.              Загорелся зеленый. На переход. Годжо шагнул с тротуара, как и все.              Так вот вопрос — на кой черт они притащили Асикаге-младшую? И что она будет делать.