Глава 4. «Принцип Дирихле»

      Сквозь пелену дремы пробился звук. Сначала далекий, а затем оглушительно резкий. Кейт приложила кулак ко рту, чтобы сухо прокашляться. В моей голове гудело, перед глазами плыли цветные круги после резкой смены положения. Сердце колотилось где-то в ушах... Или груди. Во рту было сухо, от чего я непроизвольно сглотнула.       — Прости... — Кейт сделала паузу, зажмурившись, чтобы прокашляться — Я подавилась. Не хотела будить.       — ...Все нормально. — я заставила себя ответить, потирая лицо рукой. Взгляд метнулся к общему будильнику на тумбочке. 10:10.       Его лицо — первое, что я вижу каждое утро. Смотрит на меня со стены напротив, с потертого постера, прикрепленного к облупившейся стене скотчем. Меня посещали мысли об этом странном соседстве с жаждущей до сплетен журналистке, Кайлом Маклахленом в образе агента Купера и меня: между нами троими определенно установилось негласное перемирие. Кейт, кажется, коллекционирует чужие тайны с таким же рвением, с каким Купер собирал записи в диктофон. А я похоже... накапливаю разбросанные вещи на стуле и немытые кружки.       — Доброе утро! — сказала я уже с энтузиазмом к новому дню.       — Доброе. — спокойно ответила Кейт, не отрываясь от какой-то маленькой книжки в своих руках.       Следовало уже собираться на встречу с мамой. А я ведь хотела встать пораньше, но видимо не услышала будильник. Утренний холод впился в ноги, когда я вылезла из-под одеяла и побрела в ванную комнату. Там меня встретило мое отекшее лицо с отметинами от складок наволочки на щеках. Даже накраситься не было желания. Волосы я собрала в свободную косу, челка сразу же выбилась из общей системы. Натянула то, что пока не пахло пóтом, наспех попрощалась с соседкой и выскользнула за дверь, прихватив рюкзак.       Маршрут прост: лестница ↓ вестибюль ↑ дворик → парковка       Миновав этажи я вышла в прохладный вестибюль. Мраморный пол блестел так, будто по нему только что прошлись влажной тряпкой, и мои кеды противно скрипнули. Консьержка — женщина лет пятидесяти с "очаровательными" синими тенями на веках — уже смотрела в мою сторону. Восседала за своим столом, как паучиха в центре паутины, у которой, кстати, был неплохой телик!       — Доброе утро, — ответила я, ускоряя шаг к стеклянной двери, ведущей на парковку.       — 419? — уточнила старушка, прищурившись.       — 419, — подтвердила я, уже предчувствуя подвох.       — А куда это вы намылились в таком виде? — она помешала своей рукой растворимый кофе в кружке противно шумя по стенкам.       — В город. Погулять — Незапланированный разговор ввел меня в небольшой ступор — ...Ко мне родители приехали.       Консьержка только фыркнула, кивнула на дверь и вернулась к наблюдению за утренней передачей про садоводство.       — Чтобы к одиннадцати вечера были, — бросила она мне в спину.       Я ничего не ответила. Толкнула стеклянную дверь и вышла на улицу. Какая дотошная женщина. Вероятно она просто ответственно относится к работе. Парковка встретила меня тишиной. Редкие лужи отражали бледное утро, и в каждой из них дрожало небо. Асфальт лоснился, еще не просохший до конца. Мои кеды оставляли на нем четкие влажные следы. Я замерла у покосившегося знака «Охраняемая территория», сунув руки в карманы джинсов. Но потом потянулась в рюкзак, чтобы достать телефон и написать сообщение маме: «Привет. Я возле сторожки. Жду вас.»       Какое-то время я просто смотрела на экран, пока моя нокия не издала характерный звук уведомления. «Скоро будем.»       Я подошла к самому краю тротуара, туда, где асфальт переходил в разметку парковочных мест. Желтые листья, скрюченные от сухости, плавали в грязной луже. Не удержавшись, я вытянула ногу и толкнула один лист носком обуви (как бы запустила кораблик). Помню в детстве на маминой полке, где она хранила свои фарфоровые фигурки, стояла модель парусного корабля. Не знаю, чей это был подарок, но явно от кого-то важного: мне на него даже смотреть запрещалось. Лист замер на середине и прокрутился на месте.       — Отдать якорь, — шепнула я в пустоту.       Местный сторож, наверное, спит или уже умер от скуки. Лист раскрылся от влаги, закрыв отражение моего лица в луже. Корабль в опасности, что-то движется прямиком со дна морского! Быть может меня приняли за гигантскую сирену, покрытую подводным органическим мусором... Или за Ёрмунганда, решившего вместо своего хвоста, поживиться человечиной...       Из-за поворота вынырнул мамин серебристый седан. Шины притормозили, расплескав содержимое лужи. Я подняла взгляд к водительскому месту, за рулем которого сидела мама.       Тор снёс Ёрмунганду голову.       Я устроилась на заднем сиденье, потому что спереди сидел Роуч. Гладко выбритый, причесанный... и поверх его синей рубашки был черный свитер. Мама и его заставила подчиняться законам французской моды.       — Как-то ты легко оделась, Вивьен... — мама посмотрела на меня через зеркало заднего вида.       — По мне, так на улице тепло, — пожимаю плечами.       — Где твоя кепка, почтальон? — Роуч лениво обернулся через плечо, сонно рассматривая меня.       — Мой картуз...оставлен в шкафу до более прохладной погоды.       — Одно и то же. — фыркнул он на мое саркастическое замечание.       Мы двинулись на юго-восток к Хилс Роуд. Я смотрела, как за окном чередуются столбы фонарей, сосны с ободранной корой, остановки с мокрыми скамейками. Мама продолжала разговор с Роучем, который видимо был до этого:       — ...Сейчас из-за обстановки в стране постоянно переносят рейсы. Компания не знает как планировать встречи со спонсорами. — ворчит тихо мама.       — Если что, я смогу отвезти тебя в аэропорт, чтобы ты не оплачивала парковку. — спокойно говорит Роуч, смотря на дорогу.       — О, Алан, сe serait bien!       Мама работает менеджером по закупкам для европейского дистрибьютора. Она организует поставки лекарств и медицинского оборудования между Францией и Великобританией. Часто ездит на переговоры с производителями на одну или две недели за границу. Мама — билингв с детства (спасибо бабушке): она одинаково свободно говорит по-английски и по-французски. Я всегда восхищалась тем, как легко она переключается между языками. Мне самой французский понимать легче, чем говорить на нём.       — Кстати, — мама резко развернулась ко мне пока мы стояли на светофоре, от чего кожаное сиденье жалобно скрипнуло. — Я нашла одно место. По пути. Остановимся на завтрак       — Умираю с голоду. Какое место?       — Сюрприз, — мама загадочно улыбнулась и подмигнула мне в зеркало заднего вида.       Мы свернули в какой-то переулок. Дома здесь были ниже, кое-где кирпич приобрел сероватый оттенок под воздействием времени и влаги. Мама припарковалась у дома с вывеской, которая сначала показалась мне выцветшей афишей. Как бы я не щурилась, буквы все равно плыли. Мы вышли из машины и когда подошли к двери я смогла прочитать название:       — «Кроличья нора»? — я приподняла бровь.       Роуч, который до этого момента казался наполовину уснувшим, вдруг оживился. Он остановился у двери и склонил голову набок, разглядывая вывеску с таким видом, будто та только что сказала ему что-то неприличное. Затем открыл дверь, пропуская маму вперед, и меня следом.       — Смотри, Вив, аккуратнее — протянул он, понижая голос так, чтобы мама не слышала. —...За всякими кроликами не бегай. А то еще накормит морковкой в темной норке...       Я поперхнулась воздухом, крепко сжав губы. Мама обернулась на полуслове:       — Что ты сказал?       — Хвалю выбор, Джанетт. Очень... многообещающее название, — невозмутимо ответил Роуч, тут же выпрямившись, чтобы посмотреть на нее.       Здесь было аутентично: скатерти в чёрно-белую клетку, выкрашенные в унылый лиловый стены, возле бармена, прямо над стойкой, висел дартс с обтрёпанными перьями дротиков, торчащими в сердцевине. Мы расположились у дальней стены, где на подвесной полке теснились виниловые пластинки в пыльных конвертах. Доблестный полицейский, как и полагается истинному джентльмену, помог маме снять пальто. Я справилась сама, повесив куртку рядом. Приветливая официантка, принесла меню в приятных на ощупь папках из кожзама, потрескавшегося на сгибах. Обожаю, когда блюда показывают картинками, и здесь они были у каждого пункта. Меня сразу зацепили аппетитные большие вафли, усыпанные шоколадной стружкой. Маме приглянулся омлет с сырной коркой. Роучу стейк с овощами. На троих мы взяли "чай дня".       — Как дела в университете? — Мама складывает руки на столе пока мы ждем заказ.       — Хорошо. Взяла книги из библиотеки. Буду писать курсовую по статистике, как раз с преподавателем встречаемся на следующем семинаре для обсуждения темы.       — Статистика? Это... — Роуч нахмурился, стараясь понять.       — Математика.       — Но ты ведь и раньше брала математику. Я думала, выберешь что-то другое, — в голосе мамы послышалось удивление.       — Мне нравится, как читает профессор Уинтроп. И потом... для будущей работы пригодится.       Говорить о прошлом всегда было мучительно. После года пропуска в университете я всё чаще думала, что мой выбор — финансовый аналитик — был ошибкой. Что, если мой предел — бухгалтер в заурядной страховой? Ладно, страховые тоже бывают разные. Но вдруг все вокруг уже знают, чем это кончится? Кроме меня.       Пауза затянулась до звона в ушах. Нужно перевести тему, пока меня не начали допрашивать про однокурсников.       — Кстати, Р... Алан. — Я сделала вид, что в горле запершило, а не то, что я по привычке назвала его по фамилии — ...Ты что-то знаешь о случившемся в Кембридже в прошлом году? Какой-то студент...Его нашли с передозировкой в общежитии.       Он глубоко вздохнул, размяв плечи. Мама поморгала глазами и повернула голову в его сторону.       — Дело не в моей юрисдикции, — сказал он наконец. Голос низкий, чуть сиплый — Но наши парни обсуждали это как-то в участке. Отсутствовал состав преступления. Дело закрыли.       Мама неодобрительно покачала головой, пробормотав "quelle horreur" себе под нос.       — Состав преступления? — я сохранила минимальную громкость голоса, чувствуя, как холодеют пальцы. — На него кто-то заявил? Я думала... Короче, студенты поговаривают, что родители помогли.       Роуч ничего не ответил. Только посмотрел на меня долгим взглядом. И в этом взгляде было всё: и то, что он знает больше, и то, что говорить об этом нельзя.       — Хватит о грустном, — мама тоже решила сменить тему. Генетическое, ничего не поделаешь. — С этой минуты ни слова о работе или учёбе. Кто проводит меня до туалета? Надо вымыть руки.       — Боюсь меня не пустят в женский. — сухо ответил Роуч, невольно улыбнувшись маме.       Я отрицательно помотала головой. Мама неспеша встала из-за стола. Роуч слабо отодвинулся, пропуская её. Она тут же положила руку ему на плечо и нежно погладила. Её взгляд встретился с его, когда она раскрыла глаза более неестественно, чем обычно. Мама быстро покосилась в мою сторону и наклонила голову. Алан слабо кивнул в ответ. И что это за заговор, в который меня забыли посвятить?       — Помнишь... — начинает он, неуютно поджав губы, и я замечаю, как он облизывает угол рта. — О нашей договорённости?       — Ни во что не вляпываться, — отрезаю я прежде, чем он успевает договорить.       — Э...Да. Молодец. — его рука полезла в карман собственных брюк — Я не совсем об этом.       Он вытащил предмет: тяжёлый, матово-чёрный, с резиновым напылением на рукоятке. Самый настоящий служебный шокер, каких я в жизни не держала, только видела в кино. На боку виднелись выскобленный номер и царапина у предохранителя.       — Он числится утилизированным, — голос Роуча стал тихим и очень будничным. — Батарея свежая. Предохранитель вот здесь. — Он ткнул пальцем в едва заметную кнопку.       — Ни хрена себе. — мой голос сел до хриплого шёпота.       — Тихо... — он предпринял слабую попытку отругать меня за ругательство, но тут же сдался, махнув рукой. — Короче. Держи. И чтобы я о нём не слышал. Никаких дурацких идей. Только если совсем прижмёт. Поняла?       — Так точно. — я протянула ладонь.       — Твоя мама волнуется.       Вот тут я не сдержалась.       — Вы встречаетесь? — спросила я, чувствуя, как холодный пластик шокера уже касается моей раскрытой ладони. — Ты с ней, я имею в виду. Встречаешься?       Роуч замер. Потом медленно убрал руку и с абсолютно каменным лицом произнёс, глядя прямо перед собой:       — Вижу, уже строите версии...Но я вынужден прервать ваш допрос, свидетель перешёл к обсуждению личных отношений с уполномоченным лицом. — Он медленно моргнул, как рептилия на солнце. А потом, не меняя позы, добавил тише — И вообще. Твоя мама уже выходит. Спрячь.       Я сунула шокер в рукав. Пластик обжёг холодом кожу. Из дверей туалета вышла мама, нацепив свою дежурную улыбку «всё нормально». Села за столик, скользнула взглядом по Роучу, потом по мне.       — Вы не поверите! — сказала она, беря салфетку, — там, у туалетов, такое смешное объявление на двери. И знаешь что? В холле, оказывается, стоит вольер с кроликом.       — Где? — я тут же обернулась в сторону туалета, чтобы увидеть вольер.       — Да не там, chéri. В основном холле. — мама поправила воротник моей толстовки, и я машинально прижала локоть к боку, чтобы шокер не выпал. — Прямо у лестницы. Огромный, пушистый. Я даже потрогала.       — Я тоже хочу.       Мама кивнула в сторону выхода из коридора. Ещё издалека, заворачивая за угол, я заметила его: в холле действительно стоял вольер. Просторный, с деревянными перекладинами и мягкой подстилкой внутри. Кролик светло-коричневого цвета с более тёмными, почти шоколадными оттенками на мордочке и кончиках ушей. Уши стояли торчком — две антенны, которые крутились из стороны в сторону. У него длинные, пушистые усы и большие, внимательные глаза. Он сидел у края, шевеля носом, и время от времени тянулся к пучку свежей травы, брошенному в кормушку.       Рядом с вольером, приколотая серебряной кнопкой к пробковой доске, висела памятка, написанная аккуратным подчерком:       «Его зовут Бурбон. У него строгая овощная диета, пожалуйста, не подкармливайте его. Не пугайте его резкими движениями, и, возможно, он разрешит себя погладить :)»       — Ну привет, Бурбон.       Я подошла, осторожно просунула пальцы сквозь прутья. Кролик дернул ушами, обнюхал мою руку и вдруг ткнулся мокрым носом в ладонь. Я невольно улыбнулась. Шерсть была густая, чуть маслянистая на ощупь. Я убрала руку, но осталась стоять, прислонившись к холодной перекладине вольера. Внутри, под толстовкой, у локтя тяжело напоминал о себе шокер. Кролик на мгновение замер, повёл носом, а потом с деловитым равнодушием развернулся и потрусил в глубину клетки. Там, в углу, за поилкой и разбросанной пожухлой зелени, стояло совершенно неуместное здесь колесо для бега. Даже чертов кролик бегает по утрам в отличии от меня... Бегает... По кругу...

...А ведь это мысль...

▞▔▔▔▔▔▔▔▔▔▚

ehewaeewdq

aqfhbwdqew

▚▁▁▁▁▁▁▁▁▁▞

Итак. У меня есть два слова. В каждом из них повторяется “ew” и “dq”. Следовательно, я могу предположить, что сочетание двух букв дает обозначение для одной буквы.

################################ #        ##        ##        ##        ##        # #  eh  ##  ew  ##  ae  ##  ew  ##  dq  # #        ##        ##        ##        ##        # ################################

|                |                |                |                |

?               ?                 ?                ?                ?

Таким образом, слово из тетради Холмса состоит из пяти букв. Как и слово из телефонной будки. Предположим, что первая буква отвечает за какую-то замкнутую, ограниченную систему. Во втором слове есть сочетание “fh”. Тогда все зашифрованные буквы кодируются в диапазоне от A до F.

A

⣠⣿⣿⣿⠿⠛ ⠛ ⠻⠿⣿⣿⣷⣀

F    ⣾⣿⠟⠁                       ⠙⢿⣿⣦    B

⣿⣿⠃                                   ⠻⣿⣷

⣾⣿⠇                    _               ⢻⣿⡆

⣿⣿                   СС •)              ⠸⣿⡇

⣿⣿                  /   |                 ⢰⣿⡇

⢻⣿⣆              с__u                  ⣾⣿⠃

⣿⣿⣄ ⡀ ⡀ ⡀ ⡀⡀⡀⡀⡀ ⡀ ⡀ ⡀ ⣼⣿⡟

E    ⢿⣿ ⣷ ⣀ ⡀ ⡀⡀⡀⡀⡀ ⡀ ⣠ ⣿ ⣿⠟    C

⠙⢿⣿⣿⣷⣶ ⣶ ⣶⣿⣿⣿⠟⠁

D

__________________________

Со второй буквой куда сложнее. Их меньше, всего четыре: h, w, e, q. Что это? Четыре сектора? Четыре оборота по кругу? В алфавите всего 26 букв. К каждой главной букве можно приписать четыре кодируемые буквы... Сложно.

Думай, Вивьен. Думай.