1 часть ​«Первый шаг»

Мой путь к обеденному залу пролегал через бесконечный, давящий своей монументальностью коридор. Это место было воплощением готического пафоса: вдоль стен тянулись высокие стрельчатые окна, чьи розовые витражи дробили агрессивный багровый свет Ада на болезненные, кровавые пятна, ползающие по светлым плитам пола. Тяжелые бордовые шторы из плотного бархата с золотыми подхватами обрамляли проемы, словно театральный занавес, за которым скрывалось вечное ничто. Потолок терялся в густой тени, из которой, казалось, за мной наблюдали сотни глаз, вырезанных в лепнине. Но главной деталью этого коридора были они — плотоядные растения в изящных белых вазах, расставленных на резных когтистых подставках. Огромные фиолетовые бутоны, напоминающие то ли венерины мухоловки, то ли раздутые кобры, лениво покачивались, ловя малейшие колебания воздуха. Одна из них, самая крупная, резко вытянулась в мою сторону, с влажным шелестом раскрывая зубастую пасть прямо у моего виска. Я остановился, рассматривая её с холодным профессиональным любопытством. — Какие дивные растения... — негромко произнес я, и мой голос глухо отразился от стен. Услышав это, цветы, ожидающие мясо от своего хозяина, встрепенулись, но, так ничего и не получив, словно обидевшись, закрылись. — В моем мире они были жалкими комнатными цветами, а здесь — полноценная охрана, готовая сожрать всё, что движется: от наглого импа до зазевавшегося грешника. Пассивный расход на удобрения колоссальный, но КПД в качестве системы безопасности... надо проверить. Запиши, Фирд: протестировать флору на профпригодность. И покормить, а то обиделось совсем. Фирд, тихо кивнув, быстро взял в руки блокнот, записал услышанное и зашагал вслед. Я прошел дальше, и коридор плавно перешел в открытую обеденную зону — в этом замке не любили лишних дверей, предпочитая анфилады, где каждый твой шаг на виду. Столовая встретила меня звоном фарфора и тяжелой, как грозовая туча, атмосферой. Слева за длинным столом сидела Стелла — воплощение аристократической ярости в белых перьях. Справа — Октавия, сгорбившаяся в наушниках, как маленькая черная дыра, пытающаяся схлопнуться внутрь себя. В этот момент под моим расчетливым разумом юриста что-то болезненно сжалось. «Звездная вспышка моя...» — пронеслось в голове чужим, нежным голосом. Отцовские чувства Столаса были прошиты в этом теле на уровне биоса. Я тряхнул головой, подавляя чужую слабость, и перевел взгляд на «истца». — Столас! — Стелла грохнула вилкой по тарелке, и этот звук полоснул по ушам, как скальпель. — Ты соизволишь сесть или продолжишь инспектировать стены своим идиотским взглядом?! Я молча прошел к своему месту во главе стола. Фирд — мелкий бес с дрожащим хвостом — тут же подскочил, выставив передо мной свежеперемолотый кофе и тарелку с мышами. Запах сырой плоти вызвал дикий, хищный аппетит. «Хм, неужели я так быстро привыкаю к адской диете? Ха-ха, впрочем, человек ко всему привыкает. Правда, сейчас я и не человек...» — закончив с мыслью, я обратил свое внимание на злую фури, именуемую женой. — Нам нужно обсудить твое поведение, — Стелла подалась вперед, её глаза вспыхнули кровавым огнем. — Ты серьезно думал, что я буду молчать? Что принц Гоэтии трахает плебейского импа в грязном мотеле! Ты позоришь наш род, ты позоришь эту семью ради... этого красного недоразумения! От ее крика заложило уши. Я встряхнулся, словно птица, которую резко напугали громким звуком. Но ее недовольство было понятным: как Принц Гоэтии, аристократ, элита из элит, мог трахаться с жалким импом — буквально самым жалким существом в Аду, — при этом имея вполне симпатичную красавицу жену, хоть и «слегка» истеричную? Так, стоп! Красавица? Ха-ха, мне начали нравиться птицы? Получается, я немного зоофил? Ха-ха-ха, нет, нет. Во мне боролись оставшиеся человеческое нутро, говорящее, что это слегка неправильно, но в то же время, если визуально оценивать, то у нас вполне человекоподобные внешности. Насчет Стеллы: что мне с ней делать? С одной стороны, я ее понимаю: иметь мужа, жалкого мужа, который трахается с самым низким по статусу существом, при этом не особо и рад иметь близость с ней — мне как минимум было бы обидно. Может, мне стоит найти с ней общий язык? Ха-ха, надо бы найти книгу по птицам и конкретно по совам. Интересно, какому виду сов она принадлежит? Хотя, стоп, учитывая, что ее брат Андреальфус — павлин, она не сова, а павлин или лебедь? Смесь, одним словом. Ладненько, оставим это на потом. Пока я размышлял, Стелла, немного успокоившись, с презрением глядела на меня, словно хищная птица на добычу, ожидая моей реакции на ее слова. Я застыл истуканом, не зная, что ответить. Защищать Блица, как в оригинале, чтоб не спалиться? Или, может, как говорили мудрецы: «Молчание — золото»? Я сидел молча, и мое ледяное, «юридическое» молчание подействовало на неё сильнее любого оправдания. Она ожидала истерики, защиты этого красного шута, но встретила лишь пустой, оценивающий взгляд. В этот момент Стелла решила, что аудиенция окончена. Она поднялась с места, и это было похоже на медленный взрыв белого золота. Её платье-кринолин, до этого покоившееся под столом, расправилось с резким, сухим щелчком — так самец павлина вскидывает свой веер, заставляя чешуйки перьев вибрировать в унисон. Она не просто встала, она выросла над столом, визуально поглощая всё освещение столовой. Смерив меня взглядом, в котором читалось торжество хищника над немой добычей, она резко развернулась на каблуках. Её тяжелый подол описал в воздухе идеальный, карающий полукруг, на мгновение закрыв от меня и Октавию, и Фирда, и весь мир. Это был жест абсолютного доминирования — она буквально «смела» мое присутствие этим движением своего необъятного платья. Пока она шла к выходу, по залу разносился характерный шелест: ритмичное, металлическое «ших-ших-ших». С каждым её шагом этот импровизированный «хвост» из дорогой ткани то расправлялся, заполняя коридор, то снова собирался в безупречный, надменный шлейф. Стелла уходила не как обиженная жена, а как павлин, только что выигравший территориальную битву без единого удара клювом. У самых дверей её плечи слегка дрогнули, и пышное боа на шее плавно осело, словно закрывающийся веер после удачного представления. «Может, она действительно павлин?» — подумал я, вздохнув и издав тихий птичий клекот, после чего обратил свое внимание на Октавию. Она сидела, расслабленно поджав под себя ноги, всем телом отвернувшись к окну, и только голова была повернута к столу — ровно настолько, чтобы пить из кружки. Розовое платье-свитер с белыми звездами, длинные рукава, переходящие в фиолетовые перчатки без пальцев, черные леггинсы. Она держала синюю кружку с золотистым гербом Гоэтии обеими руками, словно грея ладони, хотя в Аду было жарко. В наушниках орала какая-то тяжелая музыка — я слышал лишь приглушенные вибрации ударных. В душе что-то сжалось. В голове мелькнула чужая, но такая родная мысль: «Звёздочка моя...» Я тряхнул головой, отгоняя наваждение, и вернулся к еде. Свежеперемолотый кофе обжигал гортань — его явно добывали на каких-нибудь адских плантациях во владениях Гоэтии. Надо будет проверить активы. Мыши на тарелке выглядели... аппетитно. Это пугало, но спорить с инстинктами нового тела я пока не решался. Я жевал и краем глаза следил за дочерью. Она не смотрела на меня. Вообще. Сделала глоток из кружки, поставила её на стол, уставилась в одну точку на стене. Пальцы теребили край рукава. В её позе читалась такая глухая, безысходная усталость, что у меня внутри, в человеческой части сознания, заскребло знакомое чувство вины. Я не спал с Блицем, я вообще ни при чем, но это тело... этот отец... он сделал ей больно. А мне теперь с этим жить. И как мне найти общий язык с подростком, у которого отец трахается с импом и даже не скрывает этого? Немного подумав, я решил действовать не резко, а медленно, постепенно, беря её тишиной и заботой. Может, она любит сладкое? Я покопался в памяти Столаса. Я отодвинул тарелку с мышами и тихо кашлянул, прочищая горло. — Фирд. Мелкий бес тут же материализовался у локтя, сверкая преданными глазками. — Да, ваша светлость? Я кивнул в сторону Октавии, стараясь, чтобы голос звучал буднично, словно я отдаю рядовое распоряжение по хозяйству: — Принеси Вие... ну, то, что она любит. Горячий шоколад. И те пирожные с сахарной пудрой, которые она всегда трескала в детстве. Если они ещё есть на кухне. Фирд замер. Его хвост перестал дрожать. Он уставился на меня с таким видом, будто я приказал ему наточить клюв об точильный камень. Столас никогда не помнил, что любит дочь. Столас вообще редко замечал её существование, если она не попадалась под руку. — Э-э... слушаюсь, ваша светлость, — пискнул Фирд и бочком-бочком, косясь на меня, попятился к выходу из столовой. Я сделал вид, что поглощен кофе. Октавия не шелохнулась. Музыка в наушниках продолжала долбить по перепонкам, но теперь чуть тише — может, показалось? Фирд вернулся подозрительно быстро — видимо, бежал со всех лап. Перед Октавией на столешницу с тихим стуком опустился высокий стакан с шоколадом, густой и темный, и тарелка с тремя пирожными, присыпанных сахарной пудрой, как первым снегом. Она не пошевелилась. Фирд замер в неловком поклоне, косясь на меня. Я едва заметно качнул головой: отставить панику, проваливай. Бес исчез быстрее, чем грешник, признавшийся в грехах. Тишина стала густой, как тот шоколад, что остывал перед Октавией. Я снова уткнулся в свою тарелку. Дожевал мышь. Запил кофе. Краем глаза видел, как Октавия медленно, словно через силу, подняла голову и уставилась на пирожные. Она не притронется к ним, пока я смотрю. Я знал это. Подростки — они такие. Любое проявление заботы воспринимается в штыки, особенно от того, кто её годами не давал. Я отвернулся к окну. Багровые отсветы Ада плясали на витражах, создавая причудливые тени. Я мысленно перебирал активы, вспоминал юридические казусы из прошлой жизни, считал в уме проценты по гипотетическим искам — всё, что угодно, лишь бы не смотреть на дочь. Прошло полминуты. Может, минута. Я услышал тихий хруст сахарной пудры. Очень осторожно, стараясь не делать резких движений, я чуть повернул голову. Октавия сидела в той же позе, отвернувшись к окну, но её правая рука, та, что была ближе ко мне, медленно тянулась к тарелке. Пальцы в фиолетовой перчатке сомкнулись на пирожном. Она откусила маленький кусочек. Прожевала. Сделала глоток шоколада. Наушники всё ещё были на ней. Музыка, кажется, стала тише — или она сделала паузу. Я снова уставился в окно, хотя внутри что-то странно дрогнуло. Не чужое, отцовское чувство Столаса, а своё, человеческое — какое-то глупое, тёплое удовлетворение. Ребёнок поел. Базовый инстинкт заботы, мать его. Она не повернется ко мне. Не скажет «спасибо». Возможно, вообще никогда не простит того, что сделал этот идиот-сова с импом. Но сейчас, в эту минуту, она ест пирожные, которые я для нее заказал. И это, мать его, прогресс. Я подозвал Фирда взглядом и одними губами прошептал: — Убери мышей. Подай ещё шоколада. Тихо. Фирд кивнул и, поняв ситуацию, тихо, чтобы не нарушать идиллию, на цыпочках, стараясь не скрипеть когтями по мрамору, двинулся выполнять. Обед продолжался в тишине. Мы сидели в одной столовой, отец и дочь, разделенные столом, наушниками и годами непонимания. Но в этой тишине, наполненной запахом шоколада и хрустом пирожных, уже не было той гнетущей безысходности, что встретила меня на пороге. Я допил кофе. Октавия доела второе пирожное. Третье так и осталось лежать на тарелке — может, на потом. «Звёздочка моя...» — снова кольнуло в груди, но я уже не пытался это подавить. Пусть будет. В конце концов, раз уж я застрял в этом теле, придется учиться быть отцом для девочки, которая смотрит на мир сквозь стекла наушников. Я поднялся, стараясь не греметь стулом. — Фирд, проводишь её в комнату, если захочет, — бросил я на ходу. — И чтобы никто не трогал. Я вышел из столовой, не оглядываясь. Но спиной чувствовал взгляд. Всего один. Короткий. Но уже не враждебный. Просто... удивленный. Для первого раза достаточно.