2 Часть «Инвентаризация»

​Мой путь пролежал сквозь те же бесконечные, давящие коридоры. Высокие своды уходили в сумрак, а с гобеленов, сотканных из золотых и пурпурных нитей, на меня высокомерно смотрели портреты предков Гоетии. Каменные стены, казалось, впитывали звук шагов, откликаясь лишь легким, едва уловимым эхом. ​За арочными окнами день всё так же пылал малиново-красным — словно кровь нераскаявшихся грешников, пролитая на самом верху, окрашивала само небо над Кругом Гордыни. Это был тяжёлый, душный оттенок, густой, как запекшаяся плазма, прорезанный черными силуэтами далёких готических шпилей Пентаграмм-Сити. ​Разглядывая этот алый адок за стеклом, я дошёл до кабинета Столаса. ​Дверь из монументального чёрного дерева с глубокой резной изморозью охранял не обычный замок. Крошечные шары из драгоценных камней — рубиновый Марс, сапфировая Земля — вращались вокруг бриллиантового Солнца по немыслимо сложным траекториям. Он тихо жужжал, словно живое сердце, и я знал: если бы я попытался войти без ведома хозяина, орбиты планет сошлись бы в одну точку и меня испепелило бы сфокусированным светом умирающей звезды. ​Но моя рука — его рука — легла на планетарий, и планеты послушно разошлись в стороны, уступая путь. ​Открыв дверь, я узрел кабинет принца во всем его каноничном, величественном великолепии. Высокие, до самого потолка, шкафы из темного палисандра были забиты фолиантами в кожаных переплетах, древними свитками и звездами в стеклянных колбах. Под огромным куполом потолка, расписанным картой неизвестных смертным созвездий, медленно парил огромный стеклянный астролябиум. Воздух здесь был пропитан сухими травами, старой бумагой, дорогим табаком и легким, озоновым запахом истинной магии Гоетии. ​В центре комнаты стоял массивный стол из полированного обсидиана, освещаемый лишь мягким светом парящих в воздухе магических сфер и тонких свечей. Там же, прямо рядом со знаменитым Гримуаром в темном переплете и полупустым бокалом, стояли почти пустые баночки с антидепрессантами — сильные адские психотропы, которыми пернатый принц пытался заглушить свою тварь-тоску и бессонницу. ​Стоило мне сесть в кресло, как тело само приняло непринуждённую, почти царственную позу. Крылья слегка приоткрылись, пышные перья мягко распушились, устраиваясь удобнее. Длинные пальцы с тонкими когтями привычно легли на подлокотники, а голова чуть наклонилась — движение настолько естественное, словно эти жесты повторялись тысячи лет. ​Я подвинул к себе подготовленный отчет о состоянии имущества. Тихий, сухощавый шелест плотной, дорогой пергаментной бумаги эхом отозвался в тишине кабинета. ​— Итак... что ж мы имеем? — тихо прошелестел мой — его — голос. ​Я углубился в чтение. Под моим контролем находилось двадцать три легиона. В каждом — от четырёх до семи тысяч сплоченных бойцов. Никакой лишней шелухи: это была реальная военная сила, суровые крылатые демоны-солдаты, под завязку экипированные орудием из ангельской стали. Обычные тяжелые копья, двуручные мечи и армейский огнестрел, переплавленный из ангельского металла, способного окончательно убивать даже грешников. Возглавляли этот строй жесткие, выдрессированные генералы. ​Дальше шли цифры, от которых у меня перехватило дыхание. ​Столас принадлежит к древнему роду Гоетии. В Аду это не просто «титул», а клан, обладающий колоссальным влиянием, вековыми накоплениями и контролем над огромными ресурсами. Это богатство, которое накапливалось тысячелетиями. На личных счетах, в драгоценностях и ценных бумагах значилось состояние примерно в пятьдесят миллиардов адских долларов, не считая гигантских земельных участков на разных кругах Ада, редчайших артефактов и древних свитков. ​Я замер, всматриваясь в эти росчерки чернил. Внутри меня — обычного человека, который всю прошлую жизнь вкалывал честно, без продыху, горбатился на ссаные нары и сухие пайки, а в итоге был предательски убит, — подступил тяжелый, глубокий шок. ​«Пятьдесят миллиардов... Целая армия мутантов с ангельскими пушками... Земельные наделы величиной с города...» ​Честно горбатиться всю жизнь ради копеек — и закончить в могиле. А тут — такое. Впрочем, чему удивляться, учитывая, чьим сыном он является? Хотя... с другой стороны, даже привилегия быть сыном Паймона не так уж много дает, учитывая, что у Паймона дохерище детей и каждый грызется за свое место под солнцем. ​Я перевернул страницу. Бюджет пополнялся стабильно: налоги с адских граждан полностью перекрывали содержание легионов и закупку снаряжения. Но основной огромный доход давала его главная работа — контроль над астрологией, космосом и звездными путями. ​«Да уж, это тебе не фермером в поле работать, — иронично подумал я, проведя когтем по обсидиановому столу. — Одно неправильное заклинание, один бабах — и половина Вселенной в нахрен идет. Ответственность соответствующая». ​Да и с тем же сельским хозяйством всё было куда сложнее, чем казалось со стороны. Я перелистнул страницу, где подробнейшим образом расписывались его прямые обязанности по поддержанию жизнеобеспечения Ада. ​Здесь были задокументированы древние ритуалы плодородия — те самые, которые Столас проводил во время празднования Луны Урожая. Это была не просто красивая и дикая традиция для развлечения местной публики. Без этих ежегодных обрядов, магии Гримуара и тонкой настройки астральных потоков почва на кругах Ада превратилась бы в мертвый, выжженный шлак. Перестань он их проводить — и львиная доля населения Ада просто загнется от фатального голода. ​Что самое интересное: с простых жителей за этот адский труд Столас не драл ни единого цента. Никаких прямых поборов или налога «за еду». Вся колоссальная плата за проведение ритуалов регулярно и без задержек поступала напрямую из центральной казны Смертных Грехов. ​«Идеальная схема, — усмехнулся я про себя. — Сам ничего не выращиваешь, налоги с бедняков не сдираешь, а деньги капают прямо из бюджета Высших. Любой старый еврей-бухгалтер из моей прошлой жизни сейчас бы прослезился от умиления и стоя аплодировал такой гениальной монополии на еду». ​Власть и сытость Нижних Кругов держались буквально на его пернатых плечах, и Смертные Грехи прекрасно понимали, за что именно платят такие астрономические суммы. ​Вдруг среди отчетов я наткнулся на пару перехваченных записок и заметок юристов. Стелла... Моя, точнее его, женушка. Судя по всему, эта высокомерная стерва вместе со своим скользким братцем Андреальфусом уже вовсю наверняка готовят контракт о разделе имущества. Пока скрытно, но цель одна — обдерить Столаса до нитки и оставить без гроша. ​Я откинулся на спинку кресла и уставился в одну точку. ​«Хм... Так, значит, жена готовит контракт, чтобы угрожающе отобрать половину имущества, да еще и дочь забрать... Ладно, на материальное имущество мне как-то по барабану. Половина от пятидесяти миллиардов — это все еще за глаза. Но вот дочь...» ​Я попытался вызвать в себе привычный, циничный расчет: ​«Она ведь мне даже не родная. Я просто занял это тело. Мне должно быть абсолютно всё равно, от её потери мне не холодно и не жарко...» ​Но едва эти мысли сформировались в голове, как в самом центре груди резко, до темноты в глазах, кольнуло. ​Это не была мысль. Это была физическая, дикая, жгучая боль. Сердце Столаса внутри меня сжалось в ледяной комок. Пальцы с когтями сами собой с такой силой впились в подлокотники кресла, что дорогое дерево жалобно хрустнуло. Дыхание перехватило, а из глубины легких вырвался рваный, судорожный вдох. Рефлексы тела, его гормоны, его вековая любовь к этой девочке наотмашь ударили по моему разумному «равнодушию». ​Мозг твердил: «Мне безразлично». А тело отвечало: «Ты умрешь за неё». ​Я замер в кресле, тяжело дыша и глядя на свои дрожащие тонкие пальцы. Маска холодного циника треснула, так и не успев толком сформироваться. ​Откинув голову на высокую спинку кресла, я сделал длинный, хриплый вдох, судорожно втягивая ноздрями сухой, озоновый воздух кабинета. ​Лёгкие жгло, будто туда плеснули жидкого олова. Сердце Столаса, до этого выбивавшее бешеный, рваный ритм где-то в самом горлу, постепенно снижало обороты. Тяжёлые, гулкие удары всё ещё отдавались в висках, но тупая, жгучая боль в груди начала медленно отступать, оставляя после себя лишь холодную, мерзкую слабость. ​Пальцы разжались. На полированном палисандре подлокотников остались глубокие, дымящиеся борозды от моих когтей — магия Гоетии, среагировав на вспышку боли, инстинктивно вырвалась наружу, оставив на дорогом дереве обугленные следы. ​— Мать твою... — тихо, на пределе слышимости, просипел я. ​Голос прозвучал жалко, совсем не по-королевски. Я поднял дрожащую тонкую руку и провел ладонью по лицу, стирая выступившую на лбу холодную испарину. Перья на щеках растрепались, а алые глаза жгло так, словно в них насыпали песка. ​Это был не просто гормональный всплеск. Это была вековая, выжженная на подкорке запечатлённость. Настоящий Столас мог быть давленным антидепрессантами мягкотелым дураком, мог прогибаться под Стеллу и витать в облаках, но Октавия... Октавия была единственным якорем, который удерживал его от падения в бездну. И этот якорь пророс сквозь мясо и кости этого тела настолько глубоко, что теперь, став им, я оказался припаян к этой девчонке намертво. ​«Циник хренов, — мысленно ухмыльнулся я сам себе, чувствуя, как во рту собирается металлический привкус адской желчи. — Хотел откреститься? Посчитать всё в циферках? Хрен тебе. Получи и распишись». ​Я нащупал на столе полупустой бокал, в котором всё ещё оставалось немного тёмного, густого вина. Рука всё ещё едва заметно подрагивала, когда я поднял хрусталь и выпил содержимое одним жадным глотком. Терпкий, вяжущий вкус с нотками пепла и корицы прошёл по пищеводу, слегка притупляя дрожь в конечностях. ​Затем мой взгляд упал на баночки с адскими психотропами. Маленькие, с лаконичными латинскими надписями и гербом местной фармацевтической гильдии. Я взял одну, покрутил в пальцах и с силой сжал. Стеклянный пузырёк хрустнул и превратился в горстку мелкой пыли, просыпавшись между когтями прямо на обсидиановую столешницу. ​— Хватит с него этой дряни, — глухо произнёс я, отряхивая ладонь. — И с меня тоже. ​Чужая любовь к ребёнку больше не казалась мне угрозой или досадным багом системы. Это была данность. Переменная, которую теперь придётся учитывать в уравнении. ​Я глубоко вздохнул и выпрямил длинную, непривычно гибкую спину, расправив плечи. Взгляд снова стал чётким, а алые зрачки сузились в тонкие, опасные щели. ​Если Стелла и её скользкий братец думают, что смогут забрать Октавию и оставить меня с носом, пользуясь депрессией и мягкотелостью принца... что ж. Их ждёт очень, сука, неприятный сюрприз. Прежний Столас, может, и плакал бы в подушку, но я за свою жизнь привык грызть глотки за то, что считаю своим.