Часть 1

Война кланов не знает жалости. Она не делает скидок на возраст, а уж тем более на пол. Изуна Учиха усвоила это правило раньше, чем научилась правильно держать кунай. Дочь Вождя, младшая сестра Мадары, она с детства знала, что её удел — быть пешкой в брачных играх или нянькой для будущих воинов. Но пламя в её груди горело ярче, чем у любого шарингана. Смерть младших братьев поставила точку в её сомнениях. Если судьба клана решается кровью, она прольет свою. Но женское тело — это слабость в глазах врага. Изуна научилась говорить хрипло, почти басом, копируя интонации Мадары. Она затемняла скулы углем и пеплом, чтобы сделать лицо грубее. Но главной проблемой была грудь — тяжелая, внушительная, выдающая в ней женщину с головой. Каждое утро начиналось с пытки. Она брала длинные полосы прочной материи, сначала подкладывала мягкую ткань, чтобы не стереть кожу до мяса, а затем с ожесточением стягивала грудную клетку. Туго. Ещё туже. Чтобы стало плоско. Чтобы ребра затрещали. Чтобы дышать можно было только короткими, поверхностными вдохами. К вечеру под мышками и под грудью выступали синяки, похожие на крылья чудовищных бабочек. Кровоподтеки сменяли друг друга, не успевая заживать, превращая её кожу в грязно-фиолетовое месиво. Но она терпела. Ради мести. В плен к Сенджу она попала не из-за глупости. Она освободила своих. Вывела пленных Учиха из лагеря, приняв огонь на себя, чтобы дать им уйти. Её саму скрутили, когда силы уже покинули истерзанное тело. Очнулась она связанной по рукам и ногам в какой-то палатке. Веревки были впитывающими чакру, грубыми, и затянуты с садистским мастерством — так, что любое движение причиняло боль. Изуна не была бы Учиха, если бы сдалась. Она кусала губы в кровь, сосредоточенно пытаясь нащупать пульс чакры в узлах. Кровь из разбитой губы капала на запястья, делая веревки скользкими. Час. Два. Она не знала, сколько прошло времени, но когда онемевшие пальцы одной руки наконец высвободились, она чуть не закричала от боли и торжества. Развязав вторую руку и принявшись за ноги, она услышала шаги. Полог палатки откинулся. На пороге стоял Тобирама Сенджу. Даже в полумраке он излучал холод. Белые волосы, алые доспехи, глаза, цвета зимнего неба, в которых не было ни капли тепла. Он смотрел на неё, как на таракана, который выполз из щели. — Живучая, — констатировал он факт, делая шаг внутрь. Изуна, не раздумывая, рванула к столику, где лежала его катана. Её ноги всё ещё были опутаны, но адреналин заглушал боль. Схватив клинок, она, путаясь в веревках, прыгнула на него, занося оружие для удара. Тобирама даже не дрогнул. Он перехватил её запястье стальной хваткой, рванул на себя, и через мгновение Изуна уже лежала на спине, прижатая к земле, а Тобирама нависал над ней. Её руки с его же катаной были зажаты между их телами, острие упиралось ему в ключицу, но он был сильнее. Их лица разделяли сантиметры. Она тяжело дышала, всё ещё играя роль мужчины, но её глаза — черные, бездонные глаза Учиха — горели такой ненавистью, что, казалось, могли прожечь дыру в его душе. — Думаешь, я тебя боюсь, мальчишка? — прошептал он ледяным тоном. Изуна плюнула ему в лицо. Тобирама даже не моргнул. Но в его глазах мелькнуло что-то опасное. Он не мог её убить. Пока Мадара буйствовал на поле боя, убивать его младшую сестру (или брата — он пока не понял) было верхом глупости. Это спровоцирует резню, к которой они ещё не готовы. Но оставить просто так эту выходку? Никогда. Изуна, пользуясь моментом, со всей силы оттолкнулась ногами от его бедра, пытаясь скинуть его с себя. Это удалось, она вскочила, но Тобирама был быстрее. Короткий, хлесткий удар ногой в корпус, и она с хрустом влетела в деревянную стойку палатки. Боль взорвалась в боку. Острая, рвущая. Изуна скрутилась на земле, чувствуя, как что-то сместилось внутри. Слёзы выступили на глазах, но она сдержала крик, закусив губу до крови. Тобирама подошел к ней, постоял мгновение, глядя сверху вниз на корчащееся тело, и резко вышел. — МИТО! — его голос разнесся по лагерю. Жена его брата, принцесса Узумаки, вошла в палатку спустя минуту. Она была спокойна, как статуя Будды. Опустившись рядом с Изуной, она протянула руки, светящиеся мягким зеленым светом, чтобы диагностировать переломы. Её пальцы коснулись ребер, прошлись выше, к животу, и замерли, наткнувшись на плотную, мокрую от пота и крови ткань, которой было перетянуто тело пленника. — Тобирама-сама! — воскликнула Мито, впервые за долгое время выказав эмоции. Тобирама, стоявший у входа, обернулся. — Что такое? — Я... ничего, — быстро сказала Мито, пытаясь загородить тело пленницы, но было поздно. Белые, как снег, глаза Тобирамы уже увидели край бинтов, выступающий из-под разорванной рубашки Изуны. Он шагнул блист, отодвинул Мито и рванул ворот пленника вниз. Грудь Изуны была стянута так туго, что тряпки врезались в плоть, а вокруг них расползались синие, черные и фиолетовые кровоподтеки — следы многодневного удушения собственного тела. Это было чудовищное зрелище. Уродливое. Болезненное. Тобирама замер. Шаринган ему был не нужен, чтобы сложить два плюс два. Хриплый голос. Желание скрыться. И эта дикая пытка собственного тела, чтобы стать похожей на мужчину. — Оставь её, Мито, — голос Тобирамы стал ещё тише и холоднее. — Она придет в себя. Я позову тебя снова. Мито бросила на него тревожный взгляд, но спорить не посмела. Изуна пришла в себя через несколько часов. Первое, что она почувствовала — это жуткая боль в ребрах. Второе — на ней больше нет бинтов. Грудь, освобожденная от плена, невыносимо ныла, кровь приливала к истязанной коже, вызывая зуд и пульсацию. Она лежала укрытая тонким одеялом, но чувствовала себя голой. — Очнулась, — раздался голос из темноты. Тобирама сидел в углу палатки, за столом, при свете свечи читая какие-то свитки. Он поднял голову. Его взгляд скользнул по её лицу, затем медленно, демонстративно медленно, опустился вниз, к её груди, угадываясь под одеялом. — Я всё знаю. Изуна сжалась внутри, но внешне осталась бесстрастной. Она смотрела на него с той же ненавистью. Тобирама встал и подошел к её ложу. Он сел на край, и это движение было полно хищной грации. — Маленькая Учиха, которая притворялась мужчиной, чтобы убивать. Которая душила себя до синяков, лишь бы быть похожей на никчемных воинов. Как низко ты пала. — Заткнись, — прохрипела она. Голос её, без привычного хрипа, звучал ниже, чем у обычной девушки, но все равно звонко. — Нет, — он наклонился к ней, опираясь рукой по другую сторону от её головы. — Я сломаю тебя. Ты будешь принадлежать мне. Пока твой братец строит из себя бога войны, ты будешь здесь. На коленях. Подо мной. Грубость его слов была осязаемой. Она ударила его по лицу свободной рукой, но он даже не шелохнулся, только перехватил её запястье и завел ей за голову. — Будешь биться, — продолжил он, нависая. — Будешь рычать и кусаться. Я хочу видеть эту ненависть. Потому что именно с ней я и буду тебя брать. Снова. И снова. Пока ты не поймешь, что ты — всего лишь девочка, игрушка в руках мужчины. Он говорил это так холодно, так расчетливо, что это было страшнее любого крика. Это был приговор. Изуна выгнулась, пытаясь ударить его коленом, плюнуть, укусить — но он был тяжелее, сильнее, и его чакра давила на неё, как ледяной пресс. — Можешь кричать, — прошептал он ей на ухо, обжигая холодным дыханием. — Можешь плакать. Мне плевать. Ты ненавидишь меня? Презираешь? Хорошо. Я отвечу тебе тем же. Он резко сорвал с неё одеяло. Тело Изуны, покрытое шрамами, синяками от бинтов и грязью, предстало перед его глазами. Он рассматривал её так, как стратег рассматривает карту местности — выискивая слабые места, точки для атаки. Его взгляд задержался на её груди — тяжелой, большой, но сейчас покрытой безобразными кровоподтеками. Он поморщился, но не от отвращения, а от мысли, что кто-то мог так издеваться над собственным телом. — Это отвратительно, — сказал он. — Ты изуродовала себя. — Чтобы такие как ты не прикасались ко мне, — выплюнула она. — Не вышло, — парировал Тобирама. Он не набросился на неё сразу. Вместо этого он позвал слуг и приказал принести горячую воду и чистые тряпки. Изуна думала, что её будут пытать. Но то, что произошло дальше, было хуже пытки. Тобирама сам взял тряпку, намочил её в теплой воде и начал стирать с неё грязь. — Не смей, — шипела она, дергаясь. — Не прикасайся, мразь! Он игнорировал её, жестко фиксируя одной рукой за горло, когда она слишком сильно дергалась, а другой водя влажной тканью по её шее, ключицам, плечам. Его прикосновения не были нежными — они были собственническими, хозяйскими. Он смывал с неё пот и кровь прошлых сражений, будто стирал саму Изуну Учиха, создавая новую — свою. Когда очередь дошла до груди, он действовал особенно тщательно, но безжалостно. Боль от прикосновения к синякам заставила её зашипеть и выгнуться. — Терпи, — приказал он. — Сама это выбрала. Закончив мыть, он отбросил тряпку и оглядел результат. Чистая кожа, несмотря на синяки, сияла в свете свечей. Контраст между израненным телом и чистыми, текучими линиями женской фигуры был разительным. — Красивая, — задумчиво произнес он, словно рассуждая о погоде. — Ты могла бы быть украшением любого дома, а выбрала вонь, кровь и смерть. Он не спрашивал разрешения. Он просто начал. Его поцелуи не были лаской. Это были укусы, клейма. Он впивался губами в её шею, оставляя багровые следы — засосы, которые вздувались на коже. Она била его кулаками по спине, по голове, царапалась. В ответ он только жестче сжимал челюсти на её коже, зажимая её бедра своими ногами, не давая вырваться. — Бей, — прохрипел он ей в шею, оставляя очередную метку. — Я хочу чувствовать твою ярость. Это единственное, что в тебе честно. Когда он вошел в неё, она закричала. Не от удовольствия — от боли, унижения и бессильной злобы. Её тело не было готово, иссушенное болью и страхом, но ему было плевать. Он брал своё, грубо, ритмично, глядя ей в глаза. Она билась под ним, как птица в силках, кусала его плечи, оставляя свои следы поверх его засосов, и кричала проклятия. — Тварь... сдохни... ненавижу... — выдыхала она в такт его толчкам. — Хорошо, — отвечал он, хрипло дыша. — Ненавидь. Это единственное, что нас свяжет. Ненависть. Он кончил в неё быстро, безжалостно сжимая её бедра. Сразу после этого он поднялся, поправил одежду и посмотрел на неё сверху вниз. Она лежала растрепанная, покрытая его засосами, с кровью на бедрах, и смотрела на него с такой убийственной злобой, что любой другой на его месте отшатнулся бы. — Это только начало, — сказал он, вытирая губы тыльной стороной ладони. — Мне плевать, сколько раз ты попытаешься меня убить. Я буду приходить каждую ночь. Потому что ты — мой трофей. Моя ненависть. И я запру тебя в клетке этой страсти, пока ты не сломаешься или не убьешь меня. Он ушел, оставив её в лужи собственного пота, крови и его семени. Изуна сжалась в комок, чувствуя, как ноет все тело, как горит шея от его укусов, как пульсирует боль внизу живота. Слезы, которые она сдерживала годами, наконец потекли по щекам. Это были слезы не слабости. Это были слезы лютой, животной ненависти. Она поклялась себе, что убьет его. Но где-то в самой глубине её естества, там, где шаринган встречается с инстинктами, впервые за долгое время что-то дрогнуло. Не любовь. Но узнавание. Впервые в жизни она встретила человека, чья ненависть была равна её собственной. И это столкновение породило нечто взрывоопасное.