Часть 2

Изуна не спала. Она лежала на боку, поджав ноги к животу, и смотрела в одну точку на брезентовой стене палатки. Тело ломило. Между ног саднило. Шея горела огнем от его укусов — она провела пальцами по вздувшейся коже и почувствовала под пальцами засохшую кровь там, где он прокусил её до мяса. Мразь. Она ненавидела его каждой клеткой своего истерзанного тела. Ненавидела за то, как он смотрел на неё — как на вещь. Ненавидела за то, как его руки, холодные и расчетливые, ощупывали её, будто она была куском мяса на прилавке. Ненавидела за то, что он сделал с ней, даже не спросив. Но хуже всего было то, что её тело помнило. Помнило его вес, его запах — озон, металл и что-то терпкое, мужское. Помнило, как её внутренности сжимались вокруг него против её воли, как предательски откликались на грубые толчки. Она ненавидела себя за это не меньше, чем его. Утром в палатку вошла Мито. Узумаки была бледна, под глазами залегли тени — видимо, ночь тоже была неспокойной. Она поставила поднос с едой у входа и остановилась в нерешительности, глядя на Изуну. Изуна оскалилась: — Что уставилась? Хочешь посмотреть, что твой драгоценный деверь сделал с пленницей? Мито вздохнула и подошла ближе. Её глаза скользнули по шее Изуны, по синякам на запястьях, по следам укусов на плечах, видневшихся из-под сбившегося одеяла. — Тобирама-сама... он не всегда был таким, — тихо сказала Мито. — Война ожесточила его. — Заткнись, — Изуна сплюнула кровью на пол. — Не смей его оправдывать. Вы все здесь твари. Особенно он. Мито промолчала. Она достала мазь и чистые бинты. — Позволь мне обработать твои раны. Твоя грудь... если туда попадет инфекция, ты умрешь медленной и мучительной смертью. — Может, это и к лучшему, — огрызнулась Изуна, но не стала сопротивляться, когда Мито начала осторожно втирать прохладную мазь в кровоподтеки под грудью. Было больно. Адски больно. Но в какой-то момент боль начала отступать, сменяясь тупым онемением — видимо, в мази была какая-то анестезирующая травка. — Ты храбрая, — неожиданно сказала Мито. — Никогда не видела, чтобы девушка так долго притворялась мужчиной. И так жестоко обращалась с собой. — Это не храбрость. Это необходимость, — процедила Изуна. — Мои братья погибли. Кто-то должен был занять их место. — Твой брат Мадара знает? — Нет. И если ты скажешь ему, я убью тебя раньше, чем он успеет до меня добраться. Мито грустно улыбнулась: — Я никому не скажу. Но Тобирама-сама... он уже знает. И он не остановится. Изуна сжала кулаки: — Пусть только попробует подойти. Я вырву ему глотку зубами.

***

Он пришел снова, когда стемнело. Изуна ждала его. Она сидела в углу палатки, сжимая в руке острую щепку — отломала от деревянной миски, пока Мито не видела. Оружие так себе, но если удачно ткнуть в глаз или в горло... Тобирама вошел бесшумно, как призрак. В этот раз на нем не было доспехов — только темная рубаха и штаны. Белые волосы распущены и падают на плечи. При свете свечи он выглядел почти красиво, если забыть о том, что под этой оболочкой скрывается ледяная бездна. — Ждешь меня? — спросил он, закрывая за собой полог. — Жду, когда ты сдохнешь. — Разочарую. Я не собираюсь умирать сегодня. Он приблизился. Изуна выжидала, сжав щепку в кулаке, спрятав её за спиной. Сердце колотилось где-то в горле. Когда он оказался достаточно близко, она резко взмахнула рукой, целясь ему в глаз. Тобирама перехватил её запястье с молниеносной скоростью. Сжал. Кости жалобно хрустнули, щепка выпала из онемевших пальцев. — Глупо, — констатировал он, глядя на неё сверху вниз. — Ты думаешь, я не ожидал? Каждый раз, каждый чертов раз, Учиха, ты будешь пытаться меня убить. И каждый раз я буду тебя останавливать. Он рванул её на себя, заламывая руку за спину. Изуна зашипела от боли, но не закричала — не доставит ему этого удовольствия. — Знаешь, в чем твоя главная ошибка? — прошептал он ей на ухо, прижимая к своей груди спиной. Она чувствовала его дыхание на своей шее, и мурашки бежали по коже против её воли. — Ты считаешь себя воином. Но воин сдается, когда битва проиграна, или умирает. Ты же продолжаешь биться, даже когда знаешь, что обречена. — Я лучше умру, чем покорюсь тебе, — выдохнула она. — Не покоришься, — согласился он. — Ты слишком тупая для покорности. Но ты будешь терпеть. Будешь кричать подо мной. Будешь царапаться и кусаться. А я буду брать тебя снова и снова. И в этом наша вечная битва. Он швырнул её на постель, накрывая своим телом. Изуна попыталась ударить его коленом в пах, но он ловко перехватил и её ногу, разводя бедра в стороны. — Ненавижу, — выплюнула она ему в лицо. — Знаю, — ответил он, рванул её рваную рубаху, обнажая грудь. Он замер на секунду, глядя на дело рук Мито — синяки теперь отливали зеленовато-желтым, заживая, но всё равно выглядели ужасно. — Ты похожа на поле боя, — сказал он тихо. — Вся в шрамах и отметинах. — Таким сделали меня твои сородичи, — огрызнулась она. — Нет. Это ты сделала это с собой. Из страха перед такими, как я. — Он провел пальцем по самому темному кровоподтеку под грудью. Изуна дернулась, но он держал крепко. — Больно? — Пошел ты. — Я спросил: больно? Она промолчала. Тогда он нажал сильнее. Изуна закусила губу, чтобы не закричать, но из горла вырвался сдавленный всхлип. — Слабые носят боль внутри, — прошептал он, склоняясь к её груди. — Сильные выплескивают её наружу. Покажи мне свою силу, Учиха. Кричи. И он впился губами в её сосок, одновременно с силой сжимая вторую грудь. Боль и неожиданное, совершенно неуместное удовольствие взорвались внизу живота. Изуна дернулась, выгнулась, вцепилась пальцами в его белые волосы, пытаясь оттащить от себя, но он только сильнее впивался зубами, посасывая, покусывая, заставляя её тело отвечать против воли. — Отпусти... отпусти, мразь... — хрипела она, но её голос срывался, а соски затвердели под его губами. Он поднял голову, глядя на неё тяжелым взглядом: — Твоё тело говорит громче, чем твой рот. Оно хочет меня, Учиха. Хочет так же сильно, как ненавидит. — Заткнись! — она ударила его по лицу свободной рукой. Он даже не моргнул. Только усмехнулся — холодно, жестоко, и вошел в неё одним резким толчком. Изуна закричала. В этот раз не от боли — от смеси боли, унижения и той самой предательской волны, что поднялась внизу живота. Она была сухой, и вторжение было грубым, но её тело, наученное вчерашней ночью, уже раскрывалось, уже принимало его, уже истекало влагой, которую она ненавидела. — Видишь? — прохрипел он, двигаясь внутри неё, не глядя в глаза, уткнувшись лицом в её шею, покрывая её новыми засосами поверх старых. — Ты моя. Каждая твоя клетка. Даже те, что кричат «ненавижу». Она била его кулаками по спине, царапала ногтями, но он не обращал внимания. Он брал своё — грубо, ритмично, глубоко. И её тело, это жалкое предательское тело, отвечало. Сжималось вокруг него, искало его губ, подавалось навстречу. — Сдохни... сдохни... — шептала она сквозь сжатые зубы, чувствуя, как внутри нарастает что-то горячее, запретное, унизительное. Он резко поднял голову, впился взглядом в её глаза: — Кончи со мной. — Нет! — Кончи, я сказал! Он усилил темп, вбиваясь в неё с остервенением, задел пальцами клитор, сжал, надавил, и Изуна взорвалась. Крик вырвался из груди — громкий, срывающийся, полный ярости и невольного наслаждения. Её тело выгнулось дугой, внутренности пульсировали, сжимая его член, заставляя его тоже кончить глубоко внутри. Несколько секунд они лежали неподвижно. Тяжело дышали. Смотрели друг на друга. Первым отстранился Тобирама. Встал, поправил одежду. На его плечах кровоточили свежие царапины. Он провел пальцем по одной, посмотрел на кровь и перевел взгляд на Изуну. — Хорошо, — сказал он просто. — Так и будет. Каждую ночь. — Я убью тебя, — прошептала она. — Рано или поздно. — Попытайся. — Он наклонился и неожиданно легко, почти невесомо, провел пальцем по её щеке, стирая слезу, которую она даже не заметила. — Это придает жизни остроту. Он ушел. Изуна осталась лежать, глядя в потолок палатки. Слезы текли по вискам в волосы. Между ног вытекало его семя. На теле не было живого места от его укусов и засосов. — Я убью тебя, Тобирама Сенджу, — пообещала она пустоте. — Или умру, пытаясь.