Часть 1

Химавари было тринадцать, когда отец привел в дом Каваки. Она стояла в прихожей, сжимая в руках полотенце, и смотрела на парня, который вошел следом за отцом. Он был выше Хиаши, но при этом сутулился, будто пытался стать меньше, спрятаться. Его одежда — старая, рваная толстовка с чужими пятнами — висела на нем мешком. Но больше всего Химавари запомнила его глаза. Пустые. Темные. В них не было ничего — ни злости, ни страха, ни усталости. Там была только тишина. — Химавари, — голос отца звучал устало. — Это Каваки. Он... поживет пока у нас. Потом был разговор на кухне. Химавари сидела тихо, как мышка, прижимая к себе чашку с остывшим чаем, и слушала, как отец рассказывает матери. Она не должна была это слышать, но стены в старом доме были тонкими. — Его нашли в подвале, — голос Хиаши дрогнул. — Почти год. Его держали там, как собаку. Били, пытали... Он не говорит, что именно, но шрамы... Господи, у него на спине живого места нет. У Химавари перехватило дыхание. Она представила темный, холодный подвал, и ей стало физически больно. Ей захотелось тут же выбежать и обнять этого странного, молчаливого парня, сказать ему, что теперь все будет хорошо. Она попыталась. На следующий день она приготовила ему завтрак. Самый красивый омлет, какой только могла сделать, и отнесла в комнату, которую выделил отец. Она постучала, робко приоткрыла дверь и просунула голову. — Каваки-кун? Я принесла тебе поесть... Он сидел на полу, спиной к стене, и смотрел в одну точку перед собой. Он даже не повернул головы. — Поставь и уйди, — голос был хриплым, безжизненным. — Но ты должен поесть! Это полезно, там овощи и... — Я сказал, уйди. Химавари вздрогнула, но не сдалась. Она сделала шаг вперед и поставила тарелку на пол рядом с ним. — Я понимаю, тебе тяжело, но если ты не будешь есть, то совсем ослабеешь, а тебе нужно восстанавливаться, — затараторила она. — Если хочешь, я могу принести тебе книгу или просто посидеть с тобой, чтобы ты не чувствовал себя одиноким. Мой папа очень хороший, он тебя в обиду не даст, и я тоже... Каваки медленно, очень медленно повернул к ней голову. Его взгляд был тяжелым, давящим. Он посмотрел на нее сверху вниз, на ее наивное, полное сочувствия лицо. — Ты дура? — спросил он ровно. — Ты ничего не знаешь. Ты знать не хочешь, что там было. Твоя жалость мне не нужна. Он резко встал, подошел к тарелке, взял ее и, не глядя, перевернул. Омлет шлепнулся на пол. — Убери. И больше не заходи. Химавари смотрела на еду на полу, и глаза ее наполнялись слезами. Ей было обидно, но почему-то еще больше — жалко его. Ей казалось, что если человек так злится, значит, ему очень больно. Она убирала омлет молча, а он стоял и смотрел на нее, не двигаясь. — Прости, — прошептала она, выходя. — Я просто хотела помочь. Каваки ничего не ответил, но когда дверь за ней закрылась, он перевел взгляд на свои руки. Они дрожали. Это стало их шаблоном. Она — солнечный зайчик, который пытался пробиться сквозь ставни. Он — темная комната, где ставни были наглухо заколочены. Она приносила ему еду, он выбрасывал или не притрагивался. Она пыталась заговорить, он молчал или огрызался. Она замечала, что он почти не спит, и однажды ночью принесла ему теплое молоко. Он тогда чуть не разбил кружку об стену рядом с ее головой. — Отстань от меня! — прорычал он. — Что тебе от меня нужно? Ты думаешь, что если будешь доброй, я стану тебе лучшим другом и мы будем петь песни? Не будет этого. Во мне пустота. И ты там сдохнешь. Но она не отставала. Она была Химавари. Она не умела иначе. Просто однажды вечером она села в коридоре напротив его двери, обхватила колени руками и тихо сказала: — Я не хочу быть твоим другом. Я просто хочу, чтобы ты знал: здесь есть место, где тебя не тронут. И если захочешь чаю... я всегда налью. Из-за двери не доносилось ни звука. Но она почему-то знала, что он ее слышит.