Рутина

Герман Шульц грабил ювелирные магазины ещё до того, как родилось большинство нынешнего выпуска полицейской академии Нью-Йорка. В этом был свой ритм. Хореография, отточенная за двадцать лет практики до такой степени, что это была уже не кража, а представление — танец хищника и жертвы, где оба партнёра знали все па. Ты входишь в магазин после девяти вечера, когда остаётся минимум персонала. Ты вырубаешь сигнализацию — у моделей «Мерсер» трёхсекундная задержка на тихом срабатывании; системам «Касл» нужна жёсткая перезагрузка. Ты пускаешь в ход перчатки на витринах, потому что стекло есть стекло, а вибрация есть вибрация, и законам физики плевать на право собственности. А потом появляется Человек-паук. Это тоже было частью танца. Ты закладывал его в расчёт. Человек-паук влетал в разбитое окно, или спрыгивал с потолка, или — его любимое — просто возникал у тебя за спиной, будто был там всё это время. Он отпускал шутку. Что-нибудь про одеяла, про жужжание или про «шокирующее поведение». Герман слышал их все. Каждый каламбур. Каждую остроту. Каждый вариант «Эй, Герми, как напряжение?», какой только мог выдать неисчерпаемый, по всей видимости, юмор Питера Паркера. Потом они дрались. Герман палил из перчаток. Человек-паук уворачивался — всегда уворачивался, всегда эти немыслимые акробатические трюки, превращавшие физику в досадную условность. Он опутывал перчатки паутиной, или прилеплял Германа к стене, или просто бил кулаком, и Герман отправлялся в Райкерс на пару месяцев, выходил и принимался за старое. Круговорот жизни. Великое колесо преступления и наказания, что крутится и крутится, и Герман Шульц — хомяк, который его вращает. Сегодня была Восточная 47-я. «Ювелирные изделия Бергманна». Сигнализация «Мерсер», трёхсекундная задержка, минимум персонала — один ночной охранник по имени Деннис, который сейчас сидел, прихваченный к стулу пластиковыми стяжками, и выглядел скорее раздражённым, чем напуганным, потому что Деннис уже через это проходил. У Германа перчатки стояли на шестидесяти процентах. Достаточно, чтобы вскрыть витрины, не разнеся пол. Он работал над третьей витриной — бриллианты, бриллианты всегда оставляешь на третью, потому что к этому моменту адреналин уже выравнивает руки, — когда внутренние часы начали отсчёт. Девяносто секунд. Таково было среднее время реакции. Девяносто секунд от срабатывания сигнализации до Человека-паука. Он считал. На восемьдесят седьмой секунде на тротуаре за разбитой витриной приземлилась фигура. Точно по расписанию, подумал Герман. Он развернулся, вскинув перчатки, и улыбка уже складывалась на губах — потому что сейчас была та часть, где Человек-паук говорит что-нибудь остроумное, а Герман отвечает что-нибудь дерзкое, и оба делают вид, что это настоящий бой. Человек-паук стоял на тротуаре. Он не пригибался. Не висел на паутине. Не сидел на фонарном столбе, не свисал вниз головой с навеса — ни в одной из тысячи поз, попирающих гравитацию, что были такой же его подписью, как и сам костюм. Он стоял. Ступни на земле. Руки по швам. И он шёл. Не к окну. К двери. К парадной двери «Ювелирных изделий Бергманна», запертой, под сигнализацией, укреплённой — Человек-паук толкнул её. Усиленная рама смялась, как картон. Засов не сломался — он согнулся, металл деформировался под силой руки, обращавшейся с промышленной сталью как с мокрой глиной. Сигнализация взвыла на полсекунды, прежде чем проводка сдохла. Улыбка Германа угасла. Человек-паук вошёл в магазин. Каждый шаг — выверенный. Намеренный. Такая походка уместна в больничном коридоре в три часа ночи, или в похоронной процессии, или на последних пятидесяти футах коридора смертников. В ней не было ни пружинистости. Ни энергии. Ни представления. — Эй, Паутинная Башка, — сказал Герман. Голос вышел ровным. Двадцать лет практики. — Сегодня припозднился. Я уж думал, ты… Человек-паук продолжал идти. Ни ответа. Ни остроты. Ни признания того, что Герман вообще что-то сказал. Расстояние между ними было сорок футов. Потом тридцать. Потом двадцать. Перчатки Германа загудели. — Ладно, — сказал он, перенося вес. — Молчанка. Это что-то новенькое. Хорошо. Сделаем по старинке. Он выстрелил.