Сливки, без сахара

Закусочная называлась «У Аполлона» и с 1974 года поила скверным кофе тех, кто страдает бессонницей, преступников и людей, не способных уснуть по причинам, которые они не хотели называть. Виниловые диванчики, люминесцентные лампы, музыкальный автомат в углу, не работавший со времён администрации Клинтона, и официантка по имени Донна, звавшая всех «милый» вне зависимости от возраста, пола и количества непогашенных ордеров на арест. Бен Рейли сидел в шестой кабинке. Он заказал кофе — сливки, без сахара, потому что, проведя четыре месяца в шкуре Питера Паркера, начинаешь понимать, что предпочтения Питера — не твои предпочтения, и что мелкие акты различения имеют значение. Джанин сидела напротив, её пальцы были переплетены с его поверх стола. Не напоказ. Не ради утешения. Просто потому, что туда тянулась её рука, когда они садились. Машинально. Как дыхание. Джанин Годбе любила Бена Рейли. Не идею о нём. Не его потенциал. Не ту его версию, которая могла бы существовать, верни он себе память, или перестань злиться, или стань он наконец героем, каким все твердили ему стать. Она любила этого Бена. Со шрамами, что появлялись и исчезали. Того, кто умирал двадцать восемь раз и каждый раз возвращался злее, пока сама Смерть не прониклась к нему личным интересом. Того, кто был Шакалом, и Чазмом, и королём демонов, и марионеткой корпорации «За Гранью» — и который каким-то образом, вопреки всему, по-прежнему сидел в закусочной в Мидтауне, держал её за руку и заказывал кофе со сливками. Она убила своего отца. Она сидела в тюрьме. Она бежала от закона, и от себя, и от всякого хорошего, что пыталось к ней прикоснуться, потому что верила — с убеждённостью человека, которого научили этому через насилие, — что не заслуживает хорошего. А потом появился Бен. Бен, который нашёл её в годы своего изгнания и полюбил сразу, целиком и без тех осторожных условий, в которые завёрнута любовь других людей. Бен, который держал её, когда она рассказала ему, что сделал её отец, и не дрогнул. Бен, который смотрел, как она сдаётся властям, потому что устала бежать, и ждал её. Ждал. Через тюрьму. Через собственные смерти и воскрешения, кризисы личности и нисхождения в безумие. Через Чазма, и Тёмную Паутину, и Лимбо, и Друига. Через всё это нить между ними ни разу не порвалась. Истёрлась. Растянулась до атомарной толщины. Но не порвалась. Она любила его. Он любил её. Всё было просто. Сложным было всё вокруг них — клоны, пауки, братья, проклятие, — но сама любовь была самым простым, что каждый из них когда-либо знал. Телефон Бена завибрировал. Он посмотрел на экран. Его челюсть напряглась. — Норман, — сказал он. Хватка Джанин не изменилась. — Чего он хочет? — Поговорить. Он знает, что Питер вернулся. Он знает, что это был я. — Откуда? — Он знал с самого начала. — Бен положил телефон. — Когда он играл Человека-паука, а я играл Питера, мы подрались. Прямо в полёте на паутине он перехватил меня. И сказал: «Что ты сделал с Питером, Бен Рейли?» Джанин вгляделась в его лицо. — И теперь он хочет встретиться. — На нейтральной территории. Его предложение. — Ты хочешь пойти? Бен посмотрел на неё. На её руку в своей. На женщину, которая последовала за ним в Лимбо — в буквальном смысле — и вышла с другой стороны, всё ещё держась. — Я не хочу идти никуда, где не будет тебя рядом, — сказал он. Просто. Без игры. Джанин почти улыбнулась. — Это мило. Но я не об этом спросила. — Да. Я хочу пойти. Мне нужно кое-что понять. — Тогда пойдём. — Она сжала его руку. — Я буду в соседней кабинке. Достаточно близко, чтобы слышать. Достаточно близко, чтобы ударить его, если понадобится. — Нельзя ударить Нормана Озборна. — Я могу ударить любого, кто тебе угрожает. Бен долго смотрел на неё. Потом перегнулся через стол и поцеловал её — не драматично, не отчаянно, просто ровным, уверенным поцелуем человека, который умирал двадцать восемь раз и нашёл ровно одну вещь, ради которой стоило возвращаться. — Я люблю тебя, — сказал он. — Я знаю, — ответила она. — Иди, напиши ему.