Хороший сервиз

Кухня. Кухня. Всё в жизни Мэй Паркер происходило на кухне. Это был командный центр, исповедальня, приёмный покой. Здесь она сказала Питеру, что дяди Бена больше нет, — стоя прямо там, у плиты, с трясущимися руками, телефон ещё тёплый после звонка из полиции, а Питер смотрел на неё этими огромными карими глазами, которые ещё не понимали, ещё не знали, что мир только что разделился на до и после, и ничто уже не перекинет мост через эту пропасть. Здесь она кормила Питера после тысячи драк, о которых не знала. Здесь смотрела на его синяки и принимала его ложь — упал с лестницы, врезался в дверь, наткнулся на шкаф — и делала вид, что верит, потому что иначе был вопрос, задать который она была не готова. Здесь однажды она нашла Питера без сознания в красно-синем костюме, и мир раскололся, и она увидела всё — правду о жизни своего племянника, развёрнутую перед ней, как карта ран, — а потом Мефисто забрал это воспоминание и запечатал трещину, и кухня снова стала просто кухней. Только это было не так. Никогда не было. Теперь за столом сидел незнакомец. Очень крупный, очень изрезанный шрамами незнакомец, державший фарфоровую чашку так, будто это была боевая граната. Мэй дала ему хороший сервиз — тот, с голубыми цветами, что Бен подарил ей на двадцатую годовщину, — потому что хороший сервиз достаётся для гостей. Таково правило. Неважно, что гость выглядит так, будто спал в переулках и дрался с медведями. Хороший сервиз. Она налила себе. «Эрл Грей». Таймер. Листовой. Ритуал имел значение — ритуал был тем, как Мэй Паркер переваривала вселенную, что без конца швыряла в её семью катастрофы, не удосуживаясь объяснить. — Сахар? Каин уставился на изящную сахарницу. Его руки — руки, что убивали людей, что разорвали Солуса, что тряслись после того, как час назад Питер держал его за горло, — потянулись к крошечным серебряным щипчикам. Он взял один кубик. Уронил. Звяканье о фарфор было самым громким звуком в комнате. — Спасибо, — сказал он. Он не узнавал собственный голос. Он звучал как у человека, пытающегося быть человеком. Мэй села напротив. Отпила чай. Стала ждать. Она очень, очень хорошо умела ждать. — Миссис Паркер… — Мэй. — …Мэй. Я пришёл, чтобы вы знали, что Питер… в порядке. Он вернулся. Он дома. Чашка остановилась на полпути ко рту. — Вернулся откуда? Рот Каина приоткрылся. Из космоса, подумал он. Он был в космосе, прорубаясь сквозь буквальные адовы врата, а до этого восемь раз подряд умирал, а до этого смотрел, как через зачарованную сферу гибнут три миллиона человек, а до этого демон в обличье его лучшего друга убивал и воскрешал его по кругу. — Он… путешествовал, — сказал Каин. — По работе. Мэй поставила чашку. — По работе. — Да. — Мой племянник, который не звонил мне месяцами, который не ответил ни на одно сообщение, который пропустил День благодарения, и Рождество, и свой собственный день рождения, — путешествовал. По работе. Каин чувствовал, как захлопывается ловушка. Доброта Мэй Паркер была оружием, работавшим на частоте, которую большинство людей не способны уловить. — Он проходит через кое-что, — выдавил Каин. — Через большее, чем кажется. Но он в порядке. Он жив и он… справляется. — Справляется. — Мэй повторяла каждую фразу так, будто разглядывала её под микроскопом. Взвешивала. Находила недостаточной. — Я отправила Мэри Джейн проведать его, — тихо сказала Мэй. — Ты знал об этом? У Каина ёкнуло в животе. — Я слышал. — Она пошла к нему. И вернулась… другой. Холоднее. Раненой. Она не сказала мне, что случилось. Только сказала, что Питеру не до разговоров. Употребила слово «исчез». Голос Мэй нёс что-то, чего Каин сперва не смог распознать. Потом смог. Это была ярость. Не громкая. Тихая. Та, что живёт в женщинах, которые растили детей в немыслимых обстоятельствах, которым лгали самые любимые люди и которые всё равно продолжали быть рядом. — Питер не из тех, кто вот так исчезает, — сказала Мэй. — Питер открывает дверь. Питер заваривает чай. Питер садится и спрашивает, как у тебя дела, даже когда сам разваливается на части. Таким его воспитал. Таким его воспитал Бен. Так что, когда Мэри Джейн говорит мне, что он исчез, я знаю — я точно знаю, — что что-то очень не так. Каин стиснул чашку. Фарфор скрипнул. — Ты знаешь, что случилось, — сказала Мэй. Не вопрос. — Я знаю кое-что. — Расскажи мне. — Не могу. — Почему? Потому что ваш племянник — Человек-паук, и ваш мир построен на том, чтобы этого не знать, и если я потяну за эту нить, вся ваша реальность распустится, и Питер никогда мне не простит. — Потому что это его история, ему и рассказывать, — сказал Каин. Мэй долго смотрела на него. Потом кивнула. Один раз. Принимая не ответ, а принцип за ним. — Тогда расскажи мне о себе, — сказала она. — Расскажи, как друг Питера, о котором я никогда не слышала, оказывается на моём пороге в половине одиннадцатого ночи, выглядя так, будто не спал неделю.