Сквозь дождь

Герман выстрелил из обеих перчаток. На полной мощности. Концентрированная ударная волна была рассчитана на бронетехнику — она могла перевернуть седан, проломить несущую стену, пробить две дюймовые плиты армированного бетона. Луч ударил Человека-паука в грудь с пятнадцати футов. Человек-паук не увернулся. Ударная волна врезалась ему в грудь и рассеялась. Не отклонилась — не ушла в стены, потолок или пол. Рассеялась. Поглотилась. Как камень, брошенный в океан, на который океан не обращает внимания. Человек-паук продолжал идти. Во рту у Германа пересохло. Он сменил угол — выстрел в лицо, может, линзы — слабое место — и выстрелил снова. Человек-паук поднял одну руку. Не быстро. Без обычной смазанности паучьей скорости, заставлявшей сомневаться, двигался ли он вообще. Просто… поднял руку, как ловят мяч, брошенный ребёнком. Ударная волна врезалась в ладонь и остановилась. Человек-паук сжал кулак. Энергия смялась. Умерла. Теперь десять футов. Герман попятился к витрине. Стекло хрустнуло под ботинками. Сердце делало то, чего не делало с его первого ограбления в 1998-м, — билось не в ритм. Не совсем страх. Что-то хуже. Что-то древнее. Приматский мозг узнавал хищника, существующего в масштабе, который сознание отказывалось обрабатывать. — Слушай, — сказал Герман и возненавидел дрожь в собственном голосе. — Слушай, Паутинная Башка, я не знаю, что с тобой сегодня, но… Человек-паук продолжал идти. Герман выпустил всё. Обе перчатки, максимальная мощность, непрерывный луч — такой, что воздух белел, а пломбы во рту вибрировали, луч, способный согнуть стальную двутавровую балку с двадцати ярдов. Он закричал от напряжения, перчатки выли на пределе, отдача сотрясала руки до самых плеч. Человек-паук прошёл сквозь это. Сквозь. Как сквозь туман. Луч расступался вокруг него — не потому, что он его отклонял, а потому, что его тело было попросту плотнее силы, бьющей в него. Физика происходящего не имела смысла. Перчатки были рассчитаны. Мощность была измерима. Герман сбивал этим танки набок. А Человек-паук шёл сквозь это, как сквозь дождь. Теперь пять футов. Три. Два. Человек-паук протянул руку. Взял правую перчатку Германа — основную, ту, что он собрал сам, ту, что совершенствовал двадцать лет постепенных улучшений, пока она не стала самым изощрённым вибро-шоковым устройством в Западном полушарии, — и сомкнул на ней ладонь. Металл сложился. Не треснул. Не сломался по линиям напряжения. Сложился. Как фольга. Как пивная банка в кулаке. Двадцать лет инженерии, итераций и гордости смялись в комок лома движением, что длилось меньше секунды и потребовало меньше усилия, чем Герман тратил, открывая банку арахисового масла. Проводка искрила. Аккумулятор сдох. Перчатка — его перчатка, его личность, единственное, что отделяло Германа Шульца от всякого другого отчаявшегося человека в лыжной маске, — исчезла. Герман замахнулся левой. Отчаяние. Оставшаяся перчатка выстрелила при контакте — залп в упор, подкреплённый каждой унцией силы, какую могла выдать его рука. Человек-паук поймал его кулак. Просто… поймал. На замахе. Как ловят мотылька. Его пальцы сомкнулись на перчатке Германа и удержали, и Герман давил — давил ногами, корпусом, плечами, всем, что у него было, каждой мышцей на максимуме, каждым граммом массы, какую мог бросить против этой одной немыслимой хватки. Ничего. Это было как толкать здание. Как давить на фундамент самой Земли. Ботинки Германа скользили по битому стеклу. Рука тряслась. Перчатка выла и искрила о ладонь Человека-паука, вливая вибро-шоковую энергию прямо в кожу в упор, а ладонь Человека-паука даже не дрогнула. Линзы маски смотрели на него сверху вниз. Пустые. Ни выражения. Ни наклона головы. Ни языка тела. Ничего человеческого. И Герман понял.