Двое, что носили его

Это была идея Нормана Озборна, что само по себе должно было стать первым предупреждением. Есть особое головокружение в том, чтобы брать советы об отношениях у Зелёного Гоблина. Питер ощутил его в тот миг, когда спустился на паутине на крышу старой пристройки «Оскорпа» — нейтральная территория, сказал Норман, место, где они ещё не поубивали друг друга, что сужало выбор в этом городе сильнее, чем можно подумать, — и обнаружил Нормана уже там, в хорошем пальто, со сложенными руками, с видом человека, забронировавшего переговорную. Теперь он был чист. Вот к чему Питер всё ещё не мог привыкнуть. Пожиратель Грехов забрал его грехи, а потом копьё забрало Гоблина, выскоблило его, как гниль из плода, и осталось то, что осталось: Норман Озборн без чудовища в подвале впервые за годы. Это делало его спокойнее. Это же делало его в некотором смысле хуже — потому что Норману без Гоблина, на которого можно свалить вину, приходилось владеть каждой ужасной вещью, что он когда-либо совершил, и он владел, с плоской ясноглазой ровностью, что была почему-то страшнее любого хохота. — Он поднимается по южной стене, — сказал Норман, не оборачиваясь. — Твой брат. Кружит вокруг квартала уже десять минут, решая, не дать ли дёру. — Он мне не брат. — У него твой геном, твои воспоминания до определённого момента и твоя дурная привычка опаздывать туда, чего боишься. — Норман наконец посмотрел на него. — Он — то же, что и ты, преломлённое. Садись, Питер. Я не для того привёл вас сюда обоих, чтобы смотреть, как ты делаешь ту штуку, где ты стоишь. Бен перевалил через край крыши минуту спустя, увидел Нормана, увидел Питера и встал как вкопанный с особым выражением человека, осознавшего, что его подстерёг наименее вероятный в мире семейный психолог. — Ни за что, — сказал Бен. — Сядь, — сказал Норман тоном, что когда-то двигал армии, и ко всеобщему удивлению — включая своё собственное — Бен сел. На дальнем краю. Так далеко от Питера, как позволяла крыша. — Я скажу вам, почему я единственный, кто может это сделать, — сказал Норман, — а потом сделаю вам обоим очень неуютно, а потом уйду, и что вы будете делать после, — ваше дело. — Он переплёл пальцы. — Я носил твою жизнь, Питер. Пока ты был в космосе. Я надел костюм Человека-паука, и летал по этому городу, и спасал людей. Три месяца я был тобой — или формой тебя, поверхностью, — и у меня это получалось. И знаешь, что я узнал? Ни один из них не ответил. — Я узнал, что недостоин этого, — просто сказал Норман. — Что носить твою жизнь и делать твою работу не сделало меня тобой, потому что то, что делает тебя тобой, — не костюм, не полёты и даже не спасение. А то, что ты делаешь это, когда оно стоит тебе всего, а я делал это, когда оно не стоило мне ничего, потому что я уже давно расплатился с совестью в рассрочку. Мне было хорошо три месяца. Тебе плохо пятнадцать лет — и ты всё равно выходишь. Вот разница. Я узнал это, надев тебя. — Он повернулся к Бену. — И он тоже. Челюсть Бена напряглась. — Ты носил его имя четыре месяца, — сказал Норман Бену. — Я носил его маску три. Мы единственные двое живых, кто стоял внутри жизни Питера Паркера и обнаружил, изнутри, что не может её заполнить. Это очень маленький и очень специфический клуб, мистер Рейли, и мы его единственные члены, и я говорю тебе — как старший член — что с этим знанием можно сделать ровно одну вещь, и это не то, что сделал ты. Он встал. Отряхнул пальто. — Питер меня простил, — сказал Норман, между прочим, как упоминают погоду. — За Гвен. Ты понимаешь, что я говорю? Я сбросил девушку, которую он любил, с моста. Я подстроил то, что заставило его усомниться, настоящий ли он вообще. Я добрую часть его взрослой жизни пытался разобрать на части всё, к чему он прикасался, я превратил его лучшего друга в оружие, я породил близнецов, что пытали его, — и когда всё подсчитали, когда не осталось Гоблина, за которого можно спрятаться, и был просто я, просто Норман, держащий счёт, — Питер Паркер посмотрел на меня и простил. Не потому, что я заслужил. Я никогда не заслужу. А потому, что прощение для него — не награда, которую зарабатывают. Это то, что он делает, потому что иначе станешь таким, как мы. — Он посмотрел на Питера, и что-то почти похожее на изумление прошло по его чистому, ужасному лицу. — Я каждый день с тех пор пытаюсь быть достойным того, чего никогда не буду достоин. Это единственный хороший двигатель, что во мне остался. Его прощение. Единственная причина, по которой я стою на этой крыше, а не в камере или в могиле. Он дал этому осесть. — А ты, — сказал Норман, поворачиваясь к Питеру, и теперь его голос заострился, — простил человека, что убил Гвен Стейси. Но не простишь его. — Он кивнул на Бена. — Почему? — Потому что Бен… — начал Питер. — Погубил человека, — закончил Норман. — Брайана Неринга. Саботировал проект из мелкой уязвлённой гордыни, и хороший человек стал чудовищем, и люди страдают. Да. Я знаю. Это чудовищно. Это мелко и трусливо, и это будет стоить и дальше. — Он развёл руками. — И это меньше того, что сделал я. По любой мерке. Я убил любовь твоей жизни. Он навредил коллеге. А ты простил меня. Так что я спрошу снова, и я хочу, чтобы ты и вправду ответил, потому что, по-моему, этот ответ — самое важное, что в тебе есть, и ты ни разу не произнёс его вслух… Норман наклонился. — …почему легче простить врагов, чем родных? На крыше было очень тихо. Питер долго смотрел на свои руки. — Потому что я ничего не жду от врагов, — сказал он наконец. Тихо. Будто это из него вытягивали. — Норман, ты — я никогда не ждал, что ты будешь хорошим. Простить тебя легко, потому что не было такой твоей версии, на которую я бы рассчитывал. Ты сила природы. Ты погода. Я прощаю погоду. Меня не разочаровывает, что меня окатило дождём. — Он сглотнул. — Но Бен — это я. Это я с теми же стартовыми условиями и другим набором поворотов судьбы, и каждый раз, когда он делает что-то жестокое, трусливое или мелкое, это не незнакомец делает. Это версия меня самого показывает мне, кем я мог бы стать, если бы отпустил одну-единственную вещь, которую не отпущу. Когда Бен оступается, он подводит не меня. Он говорит мне, что та черта, что я держу каждый божий день, — черта между Питером Паркером и тем, чем я мог бы стать, — ненастоящая. Что это просто везение. Что если бы мне выпали его повороты, я бы тоже саботировал Брайана. — Его голос сорвался. — Я могу простить чудовище. Чудовища — это легко. Чего я не могу простить, так это доказательства того, что я в одной плохой неделе от того, чтобы стать чудовищем самому. И каждый раз, глядя на Бена, я вижу именно это. Не брата. Предупреждение. Бен замер. Не зло. Обнажённо. — Вот оно, — сказал Бен глухо. — Вот та вещь, которую я никогда не мог назвать, — почему ты смотришь на меня так, как смотришь. Я тебе не брат. Я твоё а что, если. Твой файл с худшим сценарием, отрастивший ноги. — Бен… — Нет, ты — ты прав. — Бен ужасно рассмеялся. — Это в точности то, что я есть. Я эксперимент, доказывающий то, чего ты боишься больше всего. Что всё это просто везение. Что единственная разница между Человеком-пауком и Шакалом — в том, на каком вторнике вселенная решила тебя сломать. Норман застегнул пальто. — И вот оно, — сказал он почти мягко. — Теперь вы оба наконец знаете, о чём на самом деле была эта вражда, а это больше, чем удаётся большинству семей. — Он двинулся к краю. — Оставлю вас наедине. Чего бы это ни стоило — а я понимаю, что от меня это стоит очень немного, — ответ не в том, чтобы простить его, потому что он заслужил. Не заслужил. И я не заслужил. Ответ в том, чтобы простить его, потому что не простить — это первый шаг по дороге ко мне. А ты, Питер Паркер, — единственный человек, которого я встречал, кто надёжно отказывается ступать на эту дорогу. — Он помедлил у края крыши. — Не начинай сейчас. Не из-за этого. Не из-за того, кто всего лишь ты с худшим везением. И Зелёный Гоблин — чистый, ужасный, наименее вероятный миротворец в истории пяти районов — шагнул с края и исчез, оставив оригинал и копию одних на крыше с самой истинной вещью, какую каждый из них когда-либо слышал, повисшей в воздухе между ними. Долгое время никто не говорил. — Он прав, знаешь, — сказал Бен наконец. — Ненавижу, что он прав. Но он прав. — Я знаю, — сказал Питер. — Я сделал кое-что плохое, Питер. — Голос Бена был теперь очень тихим, тише, чем Питер когда-либо его слышал, и он упал Питеру в грудь, как камень в колодец. — С Брайаном. Хуже, чем ты пока знаешь. И я всё пытался придумать, как тебе сказать, и каждая версия разговора заканчивается тобой — с этой новой штукой в твоей руке — и мной на земле. Так что я всё не говорю. Питер посмотрел на него. — Всё равно скажи, — сказал он.